Её совершенную… Любовь

­­­­­­­­­Суккуб орудует булавкой,
И их цепляет на подол
Кто сам пришёл, а кто по травке,
Но ни один уж не ушёл...

Сердца, попавшиеся мавке,
Летят на дивный огонёк,
Как дети в ласковые лапки,
Нечастный глупый мотылёк..

И под чудесные напевы,
Не замечает блеск иглы,
Сокрыты прелестями девы,
Калёной стали кандалы...

Клыки, прикрытые устами,
Летящий взор бездонно шал,
И дремлет за ланит цветами,
Змеи раздвоенный кинжал...

Распятье крыльев на иголке
Свободный прежде мотылёк,
В руне таящиеся волки,
И страсти дикой солнцепёк...

Лежат изломанные души,
В рассоле рваные сердца,
И новые трепещут уши,
Под колокольчик для слепца...

                                                              Суккуб (отрывок)
                                                           Автор: Wilhelm Kaiser

Глава девятая ( Фрагмент )

Эммелин наклоняется над кромкой берега, прощально машет ладошкой толстой серой утке, скрывающейся под водой Серпентина.

– Я не уверена, что наши воскресшие души сохранят способность проникаться негодованием, – говорит она.
– Ну, в таком случае ощущением… несправедливости.

Миссис Фокс улыбается, лицо её озарено отблесками водной зыби.

– И это ощущение представляется мне на редкость странным для воскресшей души. – И она простирает над озером окутанную шёлком руку, быстро перебирая в воздухе пальцами, маня к себе тех, кто укрылся под водой.

– Но ведь… что-то они должны же чувствовать… – упорствует Генри. – Мы же не люди Востока, мы не думаем, что нам предстоит исчезнуть, как дым, слившись с нашим божеством.

Впрочем, миссис Фокс его, судя по всему, уже не слышит, она вглядывается в сверкающую воду, ожидая, когда вынырнет утка.

Генри откашливается:

– А как полагаете вы , миссис Фокс? Что чувствуют души в Раю?

– О, – произносит Эммелин, глаза её, глядящие из пегой от солнечных крапин тени под полою шляпки, загадочны, губы влажно поблёскивают, точно листья на воде. – Я бы сказала… Любовь. Самую чудесную… беспредельную… совершенную… Любовь.

Вот так она с ним вечно и поступает!

Всего лишь несколько слов, определённая интонация, и она безыскусно пробивает его платоническую броню, оставляя Генри беспомощным перед натиском нечистых помыслов.

И какие только безобразные сцены не вспыхивают в его сознании подобием tableaux vivants / Живые картины (фр.). / : юбка миссис Фокс зацепляется за сук дерева и тут же раздирается надвое;

дегенеративный головорез нападает на миссис Фокс и, прежде чем Генри сражает его, успевает оголить её грудь;

на миссис Фокс загорается платье, и Генри приходится принимать срочные меры; миссис Фокс в сомнамбулическом сне приходит ночью в его дом, вынуждая Генри восстанавливать её достоинство с помощью собственного ночного халата.

Стоит ему разволноваться подобным образом, как в ушах его начинают звучать нашёптывания похоти.

И он пристаёт к миссис Фокс с просьбами поподробнее рассказать о её работе среди падших женщин, отлично сознавая при этом: помимо того, о чём ему хочется узнать, существует и то, что он хочет лишь наглядно представить .

– А как… как одеваются эти несчастные? – спросил у неё Генри в одном подобном случае; они тогда прогуливались по Сент - Джеймсскому парку.

– По последней моде, более или менее, – ответила, ничего не заподозрив, она. – Впрочем, есть и такие, кто отдаёт предпочтение облику более старомодному. Некоторые из тех, с кем мне приходится встречаться, ещё расчёсывают волосы на прямой пробор, без чёлки. В целом я бы сказала так: расцветки их платьев на несколько месяцев отстают от моды – хотя я вряд ли годна в арбитры по части подобных материй. А почему вы спрашиваете?

– Их наряды… Они не… не свободны?
– Свободны?
– Эти женщины, они… не выставляют свои тела напоказ?

Она примолкла, серьёзно обдумывая вопрос. И наконец ответила:

– Полагаю, да, выставляют. Однако значение имеет не столько наряд, сколько то, как его носят. Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели (*) . То, как они стоят, сидят, жестикулируют, ходят, может быть непристойным до крайности.

Генри задумался – как именно должна сидеть блудница, чтобы постыднейшим образом отличаться от порядочной женщины?

Как должна она стоять, как двигаться?

По счастью, в тот раз Генри спасли от него самого (сколь ни сомнительным было это спасение) Бодли и Эшвелл, прибежавшие к ним по парку.

Сегодня же, в это солнечное воскресное утро, среди виднеющихся повсюду красот посланной Богом весны, под тугими одеждами Генри Рэкхэма вновь учиняется некое беспорядочное брожение.

Миссис Фокс совсем недавно воскликнула: «О, если б вы только знали, в состоянии какой нравственной анархии они живут!..» – и ему отчаянно хочется это узнать.
                                                                                                                       — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели - Иезавель — жена израильского царя Ахава, финикийская принцесса, которая оказала значительное влияние на религиозную жизнь Израиля, продвигая культ Ваала и Астарты. Её имя впоследствии стало нарицательным для обозначения порочных, властолюбивых и тщеславных женщин, а также для обозначения нечестия и разврата.
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма и «Страсти по Анжелике» 1993 )

Не делай так

Вот так всегда,
Всегда как только я кого-то полюблю,
Как только паруса наполню кораблю
Он уплывает от меня

Вот так всегда,
Желанье тайное моё не быть одной
Я за него всегда плачу тройной ценой
Ночами долгими без сна

Не обижай меня,
Когда смотрю я из окна
Как ты уходишь от меня
И только холод на душе,
Мы не увидимся уже

Не обижай меня
За то, что верила тебе,
За огонёк в моей судьбе,
За ясный свет в глазах твоих,
За то, что я любила их

                                                   Муз. комп. «Не обижай меня» (отрывок)
                                                        Автор музыки и слов Игорь Николаев

Глава третья ( Фрагмент )

— Ну, что возишься? Я тут всю ночь торчать не намерена, — поторопила она очередного партнёра.

Но замечание было брошено вскользь, как бы по обязанности.

Когда пришёл черед Джо, она, казалось, стряхнула дремоту, вероятно, почуяв новичка.

— Бьюсь об заклад, он сейчас её опять целовать станет, — заржал один из ребят.
— Не мешай парню, — оборвал его Бобби.

— Дайте закурить, что ли, — попросил кто-то.

— Ох, доберусь я до неё, будет знать, как оттирать меня, — зашипел Адриан Шмидт.

Бобби Десмонд вмешался:

— Заткнитесь, а не то она вильнёт задом — и привет.

А Джо шептал Анастасии:

— Тебе хорошо?
— Что?

— Ну, нравится?
— А тебе не всё равно?

Снова раздалось шипение Адриана:

— Что он там, заснул, что ли? Ребята, нужно, по-моему, время засекать. Сделал своё дело — и уходи. А то будут тут некоторые шуры - муры разводить. Верно, ребята? Ну, засекаю…

И вдруг Анастасия Пратт охватила ладонями голову Джо и, притянув его к себе, зашептала на ухо:

— Ты единственный, единственный, один - единственный после Гарри Эмбергера, честно, только ты, я не вру. Обычно я ничего не чувствую. Ты самый лучший. Поцелуй меня. Прошу. — Джо почувствовал, что тело девушки ожило, а дыхание участилось, словно она взбиралась на высокую гору.

И на этой горе ей, казалось, стало не хватать кислорода, и она тянулась к губам Джо, стремясь добыть из них живительный глоток воздуха.

А в голове Джо неотвязно вертелась мерзость, которую ему нашёптал Бобби Десмонд.

— Ну, поцелуй, — умоляла Анастасия, — поцелуй.

Её лицо было мокрым от слёз.

И тут Джо испытал нечто, заставившее его забыть обо всём на свете.

В порыве благодарности он крепко поцеловал её в губы, отчего всё тело Анастасии содрогнулось, а руки вцепились в него мёртвой хваткой.

Пик экстаза миновал, но Анастасия не отпускала его.

Она тихо всхлипывала, а ногти всё сильнее впивались в спину Джо.

— Ну ладно, — встрял Адриан Шмидт, — мне надоело. Эта парочка меня достала. За то время, что они тут барахтаются, я бы уже десять раз управился…

С экрана донёсся голос пожилой дамы:

«Помните, дети, мы — единственные родственники бедняжки Сары и наш христианский долг…»

После чего послышалось оглушительное хлопание двери.

Анастасия быстро оделась, так и не подпустив к себе Адриана.

Он было замахнулся на неё, но приятели его удержали.

Она вышла из кладовой, спустилась по лестнице и зашагала по направлению к залу, неестественно запрокинув голову и пошатываясь, будто была навеселе.

Когда она входила в зал, на экране звучала бравурная музыка.

Она приветствовала её возвращение в темноту кинотеатра «Мир».

                                                                        -- из романа американского писателя Джеймса Лео Херлихая - «Полуночный ковбой»

( кадр из фильма «Обнажённый поцелуй» 1964 )

По улице малейших поводов

Там — в улице стоял какой-то дом,
И лестница крутая в тьму водила.
Там открывалась дверь, звеня стеклом,
Свет выбегал, — и снова тьма бродила.

Там в сумерках белел дверной навес
Под вывеской «Цветы», прикреплен болтом.
Там гул шагов терялся и исчез
На лестнице — при свете лампы жолтом.

Там наверху окно смотрело вниз,
Завешанное неподвижной шторой,
И, словно лоб наморщенный, карниз
Гримасу придавал стене — и взоры…

Там, в сумерках, дрожал в окошках свет,
И было пенье, музыка и танцы.
А с улицы — ни слов, ни звуков нет, —
И только стёкол выступали глянцы.

По лестнице над сумрачным двором
Мелькала тень, и лампа чуть светила.
Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом,
Свет выбегал, и снова тьма бродила.

                                                                                Там — в улице стоял какой-то дом …
                                                                                             Автор: Александр Блок

Не стоило ходить туда, где жила женщина, носившая красивые длинные платья.

С ней никто не разговаривал, никто даже не здоровался.

Она воровала маленьких мальчиков. В её доме их было полно.

Полно маленьких мальчиков, которых больше никто не видел, которых больше никто не увидит, потому что она съедала их одного за другим.

Женщина с красивыми длинными платьями была проституткой.

                                                                                                                                                             Луи Калаферт. Механика женщины (*)

Группа сквоттеров в старой больнице
Кричат: «Ничего вам от нас не добиться!
Дом наш, мы его не оставим,
Пусть застройщиков гнусная стая
Подальше из Кройцберга валит!»

                                                                                Ton Steine Scherben. Rauch - Haus - Song  Season of the Witch, Donovan (**)

Когда же я начала думать об этом всерьёз?

За всю мою жизнь меня посещало немалое количество дурацких идей, но мне кажется, что эта жила во мне всегда, более или менее осознанно.

Может быть, это началось само по себе двадцать пять лет назад, 14 декабря в городе Ножан.

А может, на десять лет позже, когда я начала замечать разницу между девочками и женщинами.

Возможно, это началось, когда я стала читать.

Может, в тот момент, когда я поняла, что не смогу удержать Жозефа, и шагала грустная, в одиночестве, по заиндевелым улицам Берлина.

Также вполне возможно, что этот роман начинается вот этой ночью: Стефан, приехавший навестить меня и несомненно жалеющий об этом, спит крепким сном рядом.

Мало того, что он забрал себе всё одеяло, так ещё и издаёт глухой храп, отягощённый смыслом.

Если я не в состоянии заснуть подле храпящего мужчины — храпящего потому, что ему уже не двадцать, — значит, я в который раз заплутала.

Значит, вопреки всем ожиданиям и несмотря на мою любовь к Стефану, мне нужен парень с широко распахнутыми, свежими, новехонькими носовыми пазухами, что подразумевает — парень моего возраста.

Возможно ли это?

Есть Жозеф. Жозеф.

Вспоминать это имя в темноте, бесшумно произнести его, давая моим губам соприкоснуться, — это безымянная боль.

И так, наверное, лучше.

Может быть, не стоит упоминать Жозефа в этом романе.

Когда кто-то уходит от вас, это как смерть, от которой невозможно оправиться, потому что лишь мысль о том, что этот человек на самом деле жив, рядом, но принял решение больше не существовать для вас, никогда не перестанет сыпать соль на рану.

Это смерть.

И я принимала участие в убийстве Жозефа так же, как старательно потихоньку убивала всех, кого люблю.

Я понимаю его ненависть ко мне.

Ненависть, которая по сравнению с той, что испытываю я к самой себе, похожа на прилив антипатии.

Я уехала в Берлин, потому что труслива и потому что не находила другого способа дать ему понять, что безнадёжна.

Что у нас не было надежды.

Я была уверена, что в этом городе найду людей, похожих на меня.

Я ещё не знаю, существуют ли на свете люди, подобные мне, но улица постоянно зовёт меня, зовет громкими криками по малейшему поводу.

С тех пор как Жозеф ушёл, мне кажется, что моё дыхание задерживается, как только я оказываюсь в четырёх стенах, как только больше не иду куда-то.

И сейчас, пока Стефан спит настолько глубоким сном, насколько это только возможно, я не понимаю, что мешает мне снова начать дышать.

Поэтому я одеваюсь и сбегаю.

До приезда Стефана я умирала от одиночества, но стоило ему приехать, и я заскучала по самой себе, как это бывает всякий раз, когда кто-то — неважно кто — начинает искать моего общества.

В этом причина моих спонтанных побегов.

И кажется, что всё, включая шорохи в прихожей, когда я, задерживая дыхание, завязываю шнурки, включая хруст в коленях, когда нагибаюсь, чтобы прихватить сумку, — всё это играет против меня, на руку спящему человеку.

Но, слава богу, Стефан и глазу не откроет, даже если в спальне прогремит пушечный залп.

Закрывая за собой дверь, я испытываю такое же ощущение свободы, как если бы сбегала от мужчины, который сам задавался вопросом, как слинять после того, как подцепил, а потом переспал с девушкой, встреченной в баре.

                                                                                                                                                              -- фрагмент из романа Эммы Беккер - «Дом»
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Луи Калаферт. Механика женщины - «Механика женщины» (оригинальное название La mécanique des femmes) — это роман французского писателя итальянского происхождения Луи Калаферте (1928 – 1994). Книга была опубликована в 1992 году, за два года до смерти автора. Произведение представляет собой неклассифицируемый короткий роман, в котором автор исследует тему женской сексуальности и чувственности. Главный герой — мужчина, который исследует границы женской природы через серию интимных встреч с женщинами, с которыми едва знаком. В книге затрагиваются мотивы обольщения, инстинктов, а также вопросы о природе желания и потребности в любви.

(**) Ton Steine Scherben. Rauch - Haus - Song  Season of the Witch, Donovan - Ton Steine Scherben — культовая немецкая рок ‑ группа конца 60‑х — 70‑х годов, тесно связанная с левым движением и контркультурой Западной Германии. Их музыка — это смесь рока, панк ‑ энергии и социально ‑ политических текстов: часто звучат темы протеста, свободы, противостояния системе.
«Rauch - Haus - Song». Песня вошла в альбом "Radio für Millionen" и считается характерным образцом стиля группы: резкий гитарный звук, прямолинейная подача и тексты, в которых бытовые образы переплетаются с социальным подтекстом. Название можно примерно перевести как «Песня про дом с дымом» или «Песня про дымный дом» — в нём много метафор, связанных с жилищем, дымом, уютом и одновременно с напряжением и протестом.
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Эта дурацкая любовь» 2011 )

В строгих рамках утверждённого регламента

Чтоб синей звездою
синела звезда
и ночью
её отражала вода,
чтоб мирным
был мир
заоконный,
чтоб тайный советник
дал тайный совет,
чтоб тень была тенью,
а светом был свет –
должны соблюдаться законы.
Закон раздвоенья
на влагу и сушь.
Закон тяготенья
двух родственных душ.
Всемирный закон
гравитаций
двух равновлекомых
взаимностью тел,
где центрофугальность –
ещё не предел
                                                   Закон Пифагетто (отрывок)
                                                       Автор:Григорий Поженян

Часть первая. Глава X ( Фрагмент )

Она непринуждённо, с независимым видом первого персонажа в доме поздоровалась со всеми мужчинами и села около Сергея Ивановича, позади его стула.

Она только что освободилась от того самого немца в форме благотворительного общества, который рано вечером остановил свой выбор на Мане Беленькой, а потом переменил её, по рекомендации экономки, на Пашу.

Но задорная и самоуверенная красота Жени, должно быть, сильно уязвила его блудливое сердце, потому что, прошлявшись часа три по каким-то пивным заведениям и ресторанам и набравшись там мужества, он опять вернулся в дом Анны Марковны, дождался, пока от Жени не ушёл её временный гость — Карл Карлович из оптического магазина, — и взял её в комнату.

На безмолвный — глазами — вопрос Тамары Женя с отвращением поморщилась, содрогнулась спиною и утвердительно кивнула головой.

— Ушёл... Бррр!..

Платонов с чрезвычайным вниманием приглядывался к Жене.

Её он отличал среди прочих девушек и почти уважал за крутой, неподатливый и дерзко - насмешливый характер.

И теперь, изредка оборачиваясь назад, он по её горящим прекрасным глазам, по ярко и неровно рдевшему на щеках нездоровому румянцу, по искусанным запёкшимся губам чувствовал, что в девушке тяжело колышется и душит её большая, давно назревшая злоба.

И тогда же он подумал (и впоследствии часто вспоминал об этом), что никогда он не видел Женю такой блестяще - красивой, как в эту ночь.

Он заметил также, что все бывшие в кабинете мужчины, за исключением Лихонина, глядят на неё — иные откровенно, другие — украдкой и точно мельком, — с любопытством и затаённым желанием.

Красота этой женщины вместе с мыслью о её ежеминутной, совсем лёгкой доступности волновала их воображение.

— С тобой что-то такое творится, Женя, — сказал тихо Платонов.

Она ласково, чуть - чуть провела пальцами по его руке.

— Не обращай внимания. Так... наши бабские дела... Тебе будет неинтересно.

Но тотчас же, повернувшись к Тамаре, она страстно и быстро заговорила что-то на условном жаргоне, представляющем дикую смесь из еврейского, цыганского к румынского языков и из воровских и конокрадских словечек.

— Не звони метли́чка, ме́тлик фартовы, — прервала её Тамара и с улыбкой показала глазами на репортёра.

Платонов действительно понял.

Женя с негодованием рассказывала о том, что за сегодняшний вечер и ночь благодаря наплыву дешёвой публики несчастную Пашу брали в комнату больше десяти раз — и всё разные мужчины.

Только сейчас с ней сделался истерический припадок, закончившийся обмороком.

И вот, едва приведя Пашу в чувство и отпоив её валерьяновыми каплями на рюмке спирта, Эмма Эдуардовна опять послала её в зал.

Женя попробовала было заступиться за подругу, но экономка обругала заступницу и пригрозила ей наказанием.

— О чём это она? — в недоумении спросил Ярченко, высоко подымая брови.
— Не беспокойтесь... ничего особенного... — ответила Женя ещё взволнованным голосом. — Так... наш маленький семейный вздор... Сергей Иваныч, можно мне вашего вина?

Она налила себе полстакана и выпила коньяк залпом, широко раздувая тонкие ноздри.

Платонов молча встал и пошёл к двери.
                                                                                                                                               -- из повести Александра Ивановича Куприна - «Яма»

( кадр из  теленовеллы «Дикий ангел»  1998 -1999 )