Полнейшея самоиндульгенция или рассуждение по авторитету
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Рассуждение по авторитету - (©) часть "мема" от Концептуальной партии „Единение" - "Веруют по преданию, рассуждают по авторитету."
Партии, на выборах в Государственную Думу РФ в 2003 году, при разных жеребьёвках, всегда выпадал только первый номер.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

«Не убИй» — но убивают,
«Не укрАди» — но крадут
И чужого взять желают,
И кумиров создают.

Божьи книги, божье слово,
Как  застава на пути,
Смотрят на тебя сурово…
Но ведь можно обойти
И, прикрыв деньгой безбожность,
Поп  прощает грех иным.
Индульгенция —  возможность
Словом пренебречь святым.

«Не убИй» — но убивают,
«Не укрАди» — но крадут
И чужого взять желают,
И кумиров создают.

                                                  Индульгенция (отрывок)
                                                               Автор: Greg

Книга 1. Низкие истины. Часть первая. Начало ( Фрагмент )

У каждого из нас несколько разных форм существования.

Одна – на службе, другая – в семье, третья – на отдыхе, четвёртая – в туалете.

Всюду свой стереотип.

Что хорошего, если человек на улице ведёт себя как в туалете?

Но вот ты наедине с собой и подчас очень хочется от себя бежать.

Не ловили ли вы себя на том, что страшно задуматься, кто ты есть на самом деле?

И не дай Бог узнать. И уж вовсе не дай Бог, если кто-то посторонний узнает.

Но мы таковы, каковы есть. Нет меня другого, есть я.

Значит, надо себя любить.

И уж если, паче чаяния, себя не любишь, не стоит мешать другим любить себя.

Нельзя ненавидеть себя и любить человечество.

Не зря сказано в Евангелии: возлюби ближнего, как самого себя.

Значит, сначала возлюби себя, потом уже ближнего.

Любовь к самому себе я начал испытывать достаточно рано.

Сначала это была как бы даже и не любовь, а просто биологическая потребность так себя ощущать.

Эгоизм – только ли человеку присущ он? А животные? Они эгоистичны?

Кто более эгоистичен: ребёнок или взрослый?

Наверное, ребёнок, ведь для него, кроме него самого, в мире ничего не существует.

А кто хуже – ребёнок или взрослый?

Наверное, всё же не ребёнок: он невинен.

Но что же тогда получается?

Выходит, эгоистичный ребёнок лучше взрослого, который, может быть, даже альтруистичен.

Что же тогда хорошо и что плохо?

Есть вопросы, на которые нет ответа. Но задавать их себе всё же не лишне.

Даже если, в конце концов, они приводят тебя к полнейшей самоиндульгенции.

Самопрощение – прибежище эгоистов.

Кому хочется рассказывать о себе плохо? Зачем другим знать об этом?

Говорят о себе плохое либо люди отчаявшиеся, либо обуянные великой гордыней.

Но и эта высшая гордыня идёт от себялюбия.

Любовь к своему телу – тоже проявление себялюбия, хотя и оно вовсе не лишено рационального зерна.

Занимаешься спортом – укрепляешь организм.

Помню свой разговор с Занусси. Я сказал ему:

– Что это ты – то занимаешься спортом, то не занимаешься? Надо же поддерживать форму.
– Знаешь, тело – не очень-то это важно, мне интереснее другое.

Он имел в виду духовное совершенствование и как бы даже устыдил меня низменностью моей заботы о своём здоровье.

А я, презренный, занимаюсь спортом, принимаю витамины, читаю литературу о том, что хорошо и что плохо в еде.

Говорят, занятие спортом – особый плод разума.

Почему надо заботиться о себе?

Ну конечно же, из любви к себе. И ещё – из любви к жизни.

Потому что я есть выражение жизни.

Я забочусь о своём здоровье, чтобы дожить до счастья.

У китайцев есть мудрая пословица: «Нужно умереть молодым и постараться сделать это как можно позже».

                                                                                                                                                -- из книги Андрея Кончаловского «Низкие истины»

( кадр из фильма «Влюблён по собственному желанию» 1982 )

Он верит - Завтра будет лучше

Из Питера в Москву
несётся поезд скорый
и воет волк матёрый
в ответ на злой гудок,
между двумя столицами
ютится городок,
здесь все суровы лицами,
на душах их ледок,
и всё здесь не столичное,
простое и обычное,
не броское, кирпичное,
а где возьмёшь другое? –
советское, типичное,
такое Бологое,
равнинное, пологое,
суровое и строгое,
живёт большой дорогою
с тревогою годов,
и их не очень трогает
зов диких поездов,
бывают сходки с танцами
и заготовка дров,
какие тут дистанции,
как этот мир суров

                                          Путешествие из Петербурга в Москву Стихоповесть (отрывок)
                                                                              Автор: Влад Норманн

Есть у меня такая любимая и не столь уж завиральная идея: коль скоро русская история ходит по кругу, в ней – как в пьесе, играемой в разных декорациях, – повторяются главные, типологические фигуры.

Ну, например: один молодой поэт, живописатель сельской жизни с её ужасной нищетой и грязью, получил рукопись молодого автора.

Читал всю ночь. Пришёл в восторг.

Немедленно издал в своём самом прогрессивном журнале.

Автор приобрёл раннюю славу, но с публикатором потом поругался, а ещё позже помирился.

Автора больше всего интересуют еврейский и славянский вопросы, одно из самых знаменитых его произведений – документальный роман о тюрьме, где он провёл несколько лет по необоснованному обвинению, а художественные его романы отличаются напряжённым поиском истины и в значительной степени состоят из диалогов главных героев на общекультурные и философские темы.

Один из таких диалогов – едва ли не самый известный, – происходит между агностиком Иваном и глубоко верующим Алёшей.

Это я про кого?

Про Достоевского и Некрасова – или Солженицына и Твардовского?

Вот то-то.

Перечитайте спор Ивана Денисовича с сектантом Алёшкой, параллельность которого известному диалогу о Великом инквизиторе заметил ещё Владимир Лакшин.

У Солженицына, как и у Достоевского, был главный враг.

В русской истории вообще есть такая фигура заигравшегося, что ли, человека: он поверил в оттепель – а оттепель, как всегда, оказалась половинчатой, и его цап!

В екатерининские времена это Радищев и Новиков, при Александре II – Чернышевский и Михайлов, а в СССР 1965 года – Синявский и Даниэль.

Синявского с Чернышевским вообще роднит многое: Синявский печатался в «Новом мире» и был столь же влиятельным идеологом в отделе критики, что и Чернышевский при Некрасове;

его, как и Чернышевского, особенно занимали проблемы эстетики; как и Чернышевский, он считал Гоголя ключевой фигурой для русской прозы, и его «В тени Гоголя» – аналог «Очерков гоголевского периода русской литературы»;

наконец, очкастый, непрезентабельный, тихоголосый Чернышевский выглядел подчёркнуто скромным на фоне красавицы - жены, имевшей романы почти со всем его окружением.

Но в случае Синявского всё оказалось оптимистичней: жена его, конечно, красавица и чудо обаяния, хотя и язва, в отличие от Ольги Сократовны, отлично знала цену мужу, понимала, что и как он пишет, и стала для него идеальным соратником, издателем и хранительницей очага.

Да и вообще наблюдается некоторое улучшение нравов: Синявский сидел не двадцать лет, а шесть, умер не в ссылке, а в эмиграции, успев после 1987 года несколько раз побывать в Москве; прожил не 61, а 71 год, опубликовал не один роман (тут же запрещённый), а три, если считать романом «Любимов», плюс десяток важных литературоведческих работ, включая замечательный труд о Розанове, книгу о советской цивилизации и свод лекций о фольклористике «Иван - дурак».

Синявский, как и Чернышевский, любил жанровые эксперименты: «Что делать» – это и пародия, и трактат в форме романа, и художественная провокация.

«Повести в повести» – многожанровое и многосюжетное повествование, и «Спокойной ночи» – роман, в котором есть место и драме, и мемуарам, и фельетону.

Это художественная автобиография, авторская попытка – художественно очень убедительная – расставить все точки над i в сложной истории процесса над Синявским и Даниэлем, изложить историю передачи их текстов на Запад, хронику отношений Синявского с француженкой Элен Пельтье - Замойской, указать на провокатора (Сергея Хмельницкого), но главное – Абрам Терц всегда воспринимал литературу как оправдательную речь на Страшном суде.

                                 --  фрагмент из Предисловия Дмитрия Быкова (ИНОАГЕНТ РФ) к роману Абрама Терца -  «Спокойной ночи»