Не самым лучшим днём

Набухшим серым одеялом,
Насквозь промокшей простынёй,
Повисло небо над амбаром,
Над садом, домом, надо мной.

А на душе, тяжёлым камнем,
Палитра тусклых витражей,
И скрип, гнетущий, старых ставней,
И ветер, в дерзком  кураже.

Последний день подхватит разом
Листву гнилую ноября,
С дождём пройдётся, в ритме джаза,
По лужам, в свете фонаря.

                                                                            В последний день
                                                              Автор: Анна Шатилова Семёновна

Март 1927 года

Рогожский уезд, Московская губерния

– Пошла вон! – тощий невысокий мужчина, в расшитой косоворотке, с редкими жирными волосами и с изрытым оспой лицом, вскочил, ударил по столу так, что тарелки подскочили. – Приживалка! Ты что вздумала, бездельничать?!

Девочка восьми лет в поношенной одежде стояла возле лестницы на второй этаж, опустив голову и сложив руки на животе.

– Ты посмотри на неё, – брызгая слюной, орал хозяин дома, – пригрели змею на груди. Ты понимаешь, дура, что продуктов на семь рублей испортила? Соли она не пожалела! Сама будешь это жрать вместе с очистками. Вон, ступай к себе, и чтобы я тебя не видел, мерзавка!

Девочка покорно пошла наверх, в свою каморку на чердаке – рядом с печной трубой в огороженном закутке было тепло, хозяин дома любил уют и топил часто, не жалея дров.

Она не плакала – к такому обращению за те два года, что жила в семье дальней родственницы, девочка привыкла.

Родственница проводила девочку равнодушным взглядом – сводного брата, от которого осталась сирота, она почти не знала.

По мнению женщины, противная девчонка должна была быть благодарна ей по гроб жизни за то, что у неё была крыша над головой, ежедневные объедки со стола и кое - какая одёжка.

Другие дети вообще жили на улице и хорошо если раз в неделю ели досыта в коминтерновской столовой.

Еда была не то что сильно пересолена, просто у мужчины выдался сегодня непростой день.

Зато следующий обещал быть куда лучше, полученные с последней продажи мануфактуры триста червонцев практически довели до нужной черты ту сумму, которую он держал в уме.

Советская власть, отдавшая частным дельцам на прокорм собственные ресурсы, в последнее время закручивала гайки, дела вести было всё труднее и опаснее.

С одной стороны, к жирному куску подбирались урки и жиганы, с другой – фининспектор и прокурор, и неизвестно, кто больше откусит.

В дверь постучали.

– Это кто ещё? – недовольно проворчала женщина. – Опять твои дружки?
– Сейчас посмотрю…

– Мужчина встал, прошёл в сени, отворил тяжёлую, обитую с обратной стороны железом дверь. И пятясь назад, вернулся в комнату.

Ну что, Ефим, я слышал, ты сегодня в банке был,

– гость был не один, вместе с ним в столовую вошли ещё двое. – Всё забрал, подчистую, как метлой прошёлся. Сбежать решил, думал, мы не узнаем?

– Нет, что вы, даже в мыслях не было, вот те крест, – хозяин дома размашисто перекрестился, – долю вашу приберёг и хотел ещё в новую мануфактуру вложиться, всё для дела, разве ж я могу чего замыслить.

Тем временем двое гостей подошли к женщине, та поднялась, недовольно глядя, и презрительно фыркнула.

Один из пришельцев, недолго думая, заехал ей кулаком в живот, второй подхватил падающую хозяйку, заткнул ей рот грязной тряпкой и бросил на стул.

Первый достал из сумки ремни, споро привязал женщину к стулу, осклабился.

– Готово, барин.
– Баре все в Париже, – главный неодобрительно покачал головой. – Ну что, Ефим, с кого начнём, с тебя или с неё? Бабу тебе свою не жалко?

Первый бандит хрюкнул, рванул на женщине платье, обнажая слегка отвисшую грудь.

– Делайте что хотите, не виноват я,

– Ефим грохнулся на колени, попытался пустить слезу, та никак не хотела появляться, сколько ни моргал, а вот трясучка от страха тут как тут, аж судорогой тело свело.

– Всё до копейки отдам, только не в доме деньги, идти надо. Захоронка в надёжном месте, чтоб от татей подальше.

Главный усмехнулся, посмотрел на подельников.

– Врёт, – уверенно заявил второй.

Он подскочил к стоящему на коленях хозяину, заломил тому руки назад, связал, заткнул рот. И, выхватив из кармана нож, полоснул по уху.

Ефим взвыл.

Тёплая кровь тонким ручейком потекла к шее, оттуда под ворот рубахи, обильно её промачивая красным.

Отрезанное ухо перед глазами подействовало куда лучше слов.

Он раскололся за несколько минут, мало того, сам с сопровождающим сходил в подвал, подволакивая ногу с раздробленными пальцами, помог дрожащими руками отодвинуть камень, за которым лежала сумка с бумажными червонцами.

И там же показал ещё два схрона, с царским золотом и камушками.

– Всё на месте, – доложил первый бандит, пересчитав деньги, – все тридцать тысяч.
– Кончай его, – распорядился главный. – Только без этих твоих шалостей.
– Девчонка тут ещё была, – напомнил второй. – Сиротку к себе взяли. Если здесь, может заложить.

Первый достал топор, проверил лезвие на пальце.

Хозяин дома пытался что-то сказать, вымолить, но только мычал и дёргался, пока ему не раскроили череп.

– Я погляжу, – главный кивнул, направился к лестнице. – Сам разберусь.
– А с этой что? – первый подручный кивнул на женщину. – Вроде ничего ещё, а? Позволь развлечься.
– Делайте что хотите, – равнодушно сказал главарь, ставя ногу на ступеньку. – Только чтобы без шума, не хватало нам тут незваных гостей.

Он прошёлся по второму этажу, заглядывая в комнаты – там тоже было немало добра, потом его подельники пройдутся, осмотрят пристальнее, доберут.

И подошёл к узкой лестнице на чердак.

Девочка с чердака слышала неясный шум.

Сначала говорили тихо, потом тётя закричала, коротко и пронзительно, и тут же затихла.

Через некоторое время завыл хозяин, так страшно, что аж пробирало до печёнок.

Девочка забилась в свой закуток, закуталась в рваное, сшитое из лоскутов одеяло, зажмурила глаза.

И услышала, как кто-то прошёлся по чердаку, скрипя половицами и заглядывая в каждый угол.

– Вот ты где, – услышала она голос.

Глаза открывать не стала, съёжилась, крохотная слезинка покатилась по щеке.

И вдруг почувствовала на голове руку, та погладила её по волосам.

– Не бойся, я тебя не трону, – негромко сказал незваный гость. – Только сиди тихо, договорились? А вниз лучше не спускайся, тебе такое рано ещё видеть, дождись, когда милиция появится.

И ушёл.

                                                                                                                                                                               «Управдом» (отрывок)
                                                                                                                                                                             Автор: Андрей Никонов

( кадр из фильма «Воры в законе» 1988 )

И осиротел участок

Свистунов пишет, что надобно подавать просьбы. Если бы они давно это сказали, всё было бы давно кончено.

                                                                                                   --  Иван Иванович Пущин. «Записки о Пушкине. Письма» (Цитата)

Там, где терем тот стоит,
Я люблю всегда ходить
Ночью тихой, ночью ясной,
В благовонный май прекрасный!

Чем же терем этот мил?
Чем меня он так пленил?
Он не пышный, он не новый,
Он бревенчатый — дубовый!

Ах, в том тереме простом
Есть с раскрашенным окном
Разубранная светлица!
В ней живет душа - девица.

Как-то встретился я с ней —
Не свожу с тех пор очей;
Красна ж девица не знает,
По ком грудь моя вздыхает.

Разрывайся, грудь моя!
Буду суженым не я —
Тот богатый, я без хаты —
Целый мир мои палаты!

Вещун - сердце говорит:
«Жить тебе, детинке, жить
Не с женою молодою —
С чужой - дальней стороною…»

                                                             Терем
                                             Автор: Алексей Кольцов

( иллюстрация к сказке Петра Ершова «Конёк - Горбунок» )

Ученица навечно

Я умерла… Сегодня в 3 часа…
Да, ровно в 3, я на часы смотрела,
Как раз стремилась к городу гроза…
Я так дожди любила — было дело…
Я умерла — хотя ещё хожу,
И что-то отвечаю, даже гладко,
Я у-мер-ла… Тебе перевожу —
Меня не стало… впрочем, всё в порядке -
Я умерла. Куда теперь спешить?
Чего хотеть, к чему теперь стремиться?
Bce оттого, что расхотелось жить…
Зачем без крыльев оставаться птицей?
Я умерла…
                                                                      Автор: Маргарита Виталина

Официальный трейлер мистического триллера Призрак Девушки

Глава 2 Кейти ( Фрагмент )

В общежитии, которое называлось Клейтон - холл, девочки размещались по четверо в комнате.

Никогда нельзя было знать наверняка, с кем тебя поселят.

Одна из первых соседок Кейти, девочка с вечно спутанными волосами из Нью - Гемпшира, утверждала, что происходит из семьи настоящей салемской ведьмы, и любила бесконечно напевать что-то себе под нос, сидя над учебником латыни.

При этом она так яростно грызла ноготь на большом пальце, что Кейти начинала задумываться, насколько это веский мотив для убийства.

После того, как «салемская ведьма» уехала, её место заняла длинноногая кучерявая девочка, чьего имени Кейти не запомнила.

Почти каждую ночь она тихо рыдала в подушку, пока однажды крупная и всегда чем-то раздражённая Шарлотта Кэнкл не встала с кровати и не сказала:

– Прекрати уже реветь, ради бога, не то скажу девочкам, чтобы они тебя подержали, а я расквашу тебе нос.

Никто ей не возразил. Плачущая девочка с тех пор вела себя тихо, а через несколько недель покинула комнату.

Шарлотта Кэнкл тоже переехала в другую комнату на их же этаже – случилось это после драки с Кейти, одной из тех, в которых Кейти удалось выйти победительницей.

И теперь комнату 3С с ней делили, пожалуй, вполне нормальные девчонки.

Айдлуайлд был последней надеждой для родителей – сюда привозили тех, в ком разочаровались или кто слишком упорствовал в непослушании.

Скрытая в лесах Вермонта, школа насчитывала всего 120 учениц: незаконнорождённых дочерей, дочерей от первого неудачного брака, дочерей служанок, дочерей иммигрантов, девочек, которые плохо себя вели и не хотели учиться.

Здесь всегда велись войны, и ни одна ученица не доверяла другой, но Кейти странным образом чувствовала, что только эти девочки способны её понять.

Когда она рассказывала, сколько раз сбегала из дома, они только пожимали плечами: подумаешь!

Однажды ночью, после отбоя, она села на кровати и потянулась за пачкой сигарет, спрятанной под подушкой.

Стоял октябрь, и по единственному высокому окну в их спальне барабанил дождь. Кейти постучала по кровати на втором ярусе.

– Снеси!
– Что?

Снеси, конечно же, не спала. Кейти уже давно определила это по её дыханию.

– Я хочу рассказать тебе историю о привидениях.
– Правда? – Снеси перегнулась через край кровати и посмотрела вниз на Кейти. – Про Мэри Хэнд?
– Только не это, – раздался голос со второго яруса кровати в противоположной части комнаты. – Снова истории про Мэри Хэнд?
– Тихо, Роберта, – сказала Сисси. – А то Соня проснётся.
– Я не сплю, – ответила Соня из-под одеяла с нижнего яруса второй кровати. Сейчас, в полудреме, её французский акцент был сильнее обычного. – Заснёшь тут, когда вы болтаете

Кейти достала сигарету из пачки. Всем в комнате было по 15 лет.

В Айдлуайлде уже давно селили вместе девочек одного возраста, иначе старшие начали бы издеваться над младшими.

– Про Мэри Хэнд кто-то написал в моём учебнике латыни, – сказала она. – Смотрите.

Она достала из-под кровати старый, пахнущий плесенью учебник и маленький фонарик.

Фонарики в Айдлуайлде были запрещены, но это правило нарушали все девочки без исключения. Крепко держа его в руке, Кейти долистала до нужной страницы.

– Видите?

Сисси спустилась вниз со второго яруса. Из них четвёрых у неё была самая большая грудь, поэтому она стыдливо прикрывалась накинутым на плечи одеялом.

– А, – сказала она, глядя на страницу, – у меня есть то же самое в учебнике грамматики. Ну, или, по крайней мере, что-то похожее.
– Что там?

Роберта не могла разглядеть надпись со своей кровати. Она выросла из ночной рубашки, и из-под подола были видны её тонкие лодыжки.

Тёмно - русые волосы были заплетены в косу.

Она бесшумно спрыгнула со второго яруса на пол и заглянула через плечо Снеси. Кейти услышала её мягкий вздох.

На узких полях страницы было написано карандашом:

«Видела Мэри Хэнд в окно 1G, Клейтон - холл. Она шла по полю. Среда, 7 августа 1941 года. Дженни Берд».

Глядя на эту надпись, Кейти почувствовала какой-то нервный толчок, укол страха, который она не хотела показывать другим.

Все в школе знали про Мэри Хэнд, но карандашные записки каким-то образом делали её более реальной.

– Это ведь не шутка, – сказала она, не спрашивая, а утверждая.
– Не шутка, – подтвердила Сисси. – В моей грамматике было написано так: «Туалет, третий этаж, в конце западной стены. Там я видела Мэри». И дата стояла – 1939 год.
– Это предупреждение, – сказала Соня, которая тоже встала и выглядывала из-за спины Роберты. Она пожала плечами и снова подалась назад. – Я их тоже видела. Кажется, учебники здесь с тех пор не меняли.

Кейти пролистала ветхие страницы своего латинского учебника.

На первой стояли цифры «1919», год основания Айдлуайлда.

Кейти попыталась представить, как выглядела школа в то время:

новенькое здание, новенькая форма, новенькие учебники. Сегодня, в 1950 году, Айдлуайлд превратился в машину времени, в место, где понятия не имели об атомной бомбе, шоу Texaco Star Theatre или телевидении.

В каком-то смысле было логично, что девочки из Айдлуайлда вынуждены были передавать друг другу сообщения на полях учебников, рядом со списком сражений Войны за независимость или описанием химического состава йода.

Учителя никогда не заглядывали в эти книги, а школа их не списывала.

Если нужно предупредить новеньких о Мэри Хэнд, лучше места не найти.

                                                                                                                    -- из романа  Симоны Сент - Джеймс  - «Сломанные девочки»

И шли рабочие

Идут рабочие с утра
из дома на завод
А вечером идти пора
совсем наоборот
И каждой будничной порой,
их труд тяжёлый ждёт
Вот вечером – опять домой,
а утром на завод.
Идут привычно к проходной,
и, начиная труд,
Мечтают - Скоро выходной,
тогда и отдохнут
А после, смену отстояв
за пультом и станком,
они имеют больше прав,
проведать гастроном.
Тот, кто не пьёт - идёт домой
долги жене отдать
Совсем рехнулся головой!
Зачем же занимать
и до утра расчёт вести -
Нет денег, то есть сил.
Прости, любимая, прости
я лучше б водку пил
Вот утром встану с бодуна,
прогнать по "трубам" квас
в долгах останется жена...
Когда - нибудь отдаст

                                                         Идут рабочие
                                         Автор: Сергей Георг Сретенский

Гудок. ( Фрагмент )

Поздно ночью, когда Париж стихает, тянется по улицам вереница телег, гружённых овощами.

Везут их лошади, стуча о камни крепкими подковами, и этот странный здесь, в Париже, стук – даёт мне Россию.

Этот стук был одной из мелодий нашего города, деловой и грубый летом, когда сливался с дребезжанием дрожек и грохотом гружёного железа, и такой страстно - тревожный,

когда, пробивая водянистый последний снег, звенит обещанием весны, особенно звонкий на рассвете, когда ещё спят труд и забота и ещё не спит счастье.

А позже, когда взойдет солнце, – помните, чирканье дворницких скребков, счищающих снег?

Тоже наш, русский звук, мелодия нашего города.

Но самое вечное, самое незабываемое для меня – это гудок, рассветный, фабричный гудок, долгий, тоскливый, безысходный…

Я помню его очень рано.

Вижу себя маленьким ребёнком, в кровати с плетёными стенками.

Я тогда часто просыпалась на рассвете, в это самое страшное время, когда тихая тьма ночи начинает клубиться туманом, шевелится тенями, ползёт прочь от мутнеющего окна, забивается в углы, за шкаф, за лежанку, колышется, зыбится.

Борются свет и мрак, Ормузд и Ариман, и злая рать чёрной силы бьётся, умирая, и душит тоской.

Помню, как лежала я, не смея шевельнуться, и даже холодно было глазам, так широко они были раскрыты, смотря в этот бесшумный, жуткий хаос рассвета.

Помню, самое страшное было на лесенке, на трёх ступеньках высокого порога.

Там чернел большой мутный котёл, клубился дым, и безногие бородатые тени нагибались и мешали в нём длинными костылями.

Тихо.

И вдруг, несказанной тоской ущемив душу, долгий, зловещий, голодный, вливался в жуткие видения рассвета вой фабричного гудка.

И тогда оцепенение моё проходило, сменялось острым ужасом, и я садилась, съёжившись комом, и кричала звериным криком без слов:

– А-а-а-а!

Я знала, что это гудок, что он зовёт на работу фабричных.

– Чего боишься, глупая, – ворчала няня. – Это рабочие подымаются.

Но здесь, глядя на клубящиеся враждебные тени, я слышала в нём их вой, волчий вой горя и злобы.

Потом, через много лет, как странно услышала я его снова…

Это было весной в Петербурге.

Помню слезливый, липкий, похожий на насморк, день, не холодный, но знобкий, когда трясёт человека в самой тёплой шубе.

Бродим по улицам тихо, как рассветные тени, колышемся на месте, тянемся вдоль и поперёк Улица тиха, пуста и свободна, и мы можем медленно и зыбко ходить прямо по мостовой.

И все молчат, но молча понимают друг друга по каким-то неуловимым движениям.

Так разговаривают лошади, стоя рядом в упряжке.

Всё мы ждём чего-то, но не показываем друг другу, что ждём.

Точно по какому-то тайному договору должны притворяться.

Сизая мгла проплывает в арку Гостиного Двора, слепого, глухого, с закрытыми окнами.

Часы на городской Думе показывают три.

Но как мутно, как тихо идёт день.

Беззвучный. И вдруг тихий, долгий, безысходный вой. Колыхнул ужасом сизые тени. Это гудок.

Он пришёл днём, этот вопль моих рассветных призраков. Пришёл днём, вошёл в наш день, в нашу жизнь.

Когда мы замолчали, он закричал за нас.

И чьи-то посиневшие губы повторили слова, слышанные давно:

– Это рабочие подымаются.

Гудок выл, тянул, звал, собирал.

Заклубились рассветные тени, выползли уроды, нежить моих зловещих предчувствий, тоскливый ужас моей далёкой детской души.

Гудок созывал.

Приползли нищие и калеки недавней войны, терзая стыдом и жалостью; сбежались убийцы, палачи, бесноватые из тюрем, из больниц и сумасшедших домов, и среди них – самые страшные – здоровые и разумные.

Замешали мутное варево моих рассветных кошмаров.

Застывшие, не смея шевельнуться, глазами широко, «до холода в них», раскрытыми, смотрели не дыша.

Помню записанное тогда, отрывки помню:

Бродят страшные тени
По мёртвому городу.
Ноги обрублены по колени,
Костыли наступают на бороду…

                                                                                                                                                                                                  Гудок (отрывок)
                                                                                                                                                                                               Автор: Н. А. Тэффи