Не замарашка

Женщина – вулкан Как древний Везувий,
Меня затопила,
Сожгла моё сердце
И силы лишила.
Обугленный страстью,
Отравленный ядом,
Сгораю от счастья,
Что ты со мной рядом.
Восставший из пепла,
Как выжил, не знаю.
К губам твоим властным
Я вновь припадаю!
Вулкан не стихает,
Бурлит и клокочет.
Душа улетает.
Люблю тебя, очень!
Ты – древний Везувий.
А я, как Помпеи.
Но если ты рядом,
Я жизнь не жалею!

                                Автор: Надежда Чепурная

Почему женщины убивают (2019 сериал 2 сезона) - Русский трейлер (2021)

Кука.

Клавдия всю жизнь была «подругой».

Есть такой женский тип в комедии нашей жизни.

«Подруга» всегда некрасива, добра, не очень умна.

Ей поверяют тайны, когда трудно молчать, она хорошо исполняет поручения. «

Подруга» часто влюбляется вместе со своей госпожой, за компанию.

Говорю «госпожой», потому что в женской дружбе почти никогда не бывает двух подруг.

Подруга только одна. Другая – госпожа.

В Париже Клавдия попала в подруги к Зое Монтан, умнице, красавице, женщине с прошлым, с настоящим и будущим.

Настоящее у Зои было, очевидно, хуже других времён, то есть прошлого и будущего.

Пробовала сниматься в кинематографе, пробовала танцевать в ресторане, но всё как-то не ладилось, пришлось остановиться на комиссионерстве: продавать жемчуг и шарфы.

Тут-то и прилипла к ней Клавдия, рисовавшая, вышивавшая, самоотверженно бегавшая по поручениям.

Зоя относилась к Клавдии чуть - чуть презрительно, но ласково. Узнала, что в детстве Клавдию звали Кукой. Понравилось.

– Это меня так младший братец прозвал. Сокращённое, говорит, от кукушки. Оттого, что я такая веснушчатая.

У Зои в её маленькой отельной комнате всегда толклось много народу.

И делового – с картонками и записками, и бездельного – с букетами и театральными контрамарками.

Среди бездельных Кука отметила высокого, широкоплечего, с красивыми большими, очень белыми руками. Нос с горбинкой и брови со взлётом.

– На сокола похож.

Думала, что такой должен бы Зое понравиться. Но только раз проговорилась Зоя, рассказывая о какой-то пьесе:

– Такую блестящую роль отдали толстому увальню. Здесь нужен актёр - красавец, обаятельный, властный, чтобы сердце дрожало, когда он взглянет. Кто - нибудь, вроде нашего князя Танурова.

– Князь на сокола похож, – сказала Клавдия.

Зоя нервно задёргала плечами, неестественно засмеялась:

– Кука, моя Кука! Ну до чего ты у меня корявая, так это прямо на человеческом языке выразить нельзя.

И Кука поняла, что Зое князь нравится. И как только поняла, сразу за компанию и влюбилась.

Князь Куку совсем не замечал.

Маленькая, рыженькая, хроменькая, одевалась она всегда в какие-то защитные цвета и благодаря этим цветам и собственной естественной окраске так плотно сливалась с окружающей средой – со стеной, с диваном, что её и при желании нелегко было заметить.

Душа у неё тоже принимала окраску «среды».

Зоя весела, и Кука улыбается. Зоя молчит, и Куки не слышно.

Так где же её выделить из этого фона, звонкого и яркого?

Зоя нервничала, похудела. Стала рассеянной.

О князе никогда не говорила, но, если Кука о нём упоминала, она сразу затихала и настораживалась.

Раз неожиданно сказала:

– Здоровое животное. У него, наверное, как у лошади, селезёнка играет.

И лицо её стало злое и несчастное.

Кука мечтала о князе. Мечтала не для себя, а за Зою. Разве смела она – для себя?

Вот Зоя утром сидит с ним на балконе где-то у моря.

На ней розовый халатик, тот самый, который Кука сейчас разрисовывает для американки.

Плечи у Зои смуглые, душистые, сквозят через золотое кружево.

Князь улыбается и говорит… Кука совсем не может себе представить, что он говорит. Может быть, просто «счастье! счастье! счастье!».

Настали тревожные дни.

Зоя двое суток пролежала в постели, ничего не ела и молчала.

На третий день пришёл князь, и Зоя хохотала, как пьяная, и всё приставала к Куке:

– Князенька, посмотрите, какая моя Кука чудесная! Сидит, веснушками шевелит.

А когда князь ушёл, она долго сидела с закрытыми глазами и на вопросы не отвечала. Потом, не открывая глаз, сказала:

– Уйдите же! Вы видите, что я устала.

Но вот настал вечер, когда Зоя сама пришла к Куке, бледная, словно испуганная.

– Друг мой, – сказала она. – Сегодня Господь сотворил для меня небо и землю. Сегодня Константин сказал мне, что любит меня. И он меня поцеловал.

Кука, похолодев от восторга, встала перед ней на колени и заплакала.

– Господи! Господи! Счастье какое!
– Я так и сказала ему – небо и землю, – повторила Зоя в экстазе. – Небо и землю.

А Кука ни о чём не расспрашивала. Молилась и плакала.

Утром Кука забежала в церковь поставить свечечку за рабов Божьих, Константина и Зою.

Хотела поставить перед Распятием, но подумала, что лучше не у страдания гореть ей, а у торжества и радости, и поставила к Воскресению.

Потрогала листки – с красными надписями за здравие, с чёрными – за упокой.

– За упокой для души умершей. А почему нет за покой для живой и томящейся? И почему есть о здравии и нет о счастье?

Помолилась, всплакнула от радости.

– Какое счастье, что есть на Божьем свете такая красота, как эти люди и их любовь. Вот и я, маленькая, корявенькая, всё - таки что-то для них сделала.

Пошли дни новые, похожие на прежние.

Раб Божий Константин возил рабу Зою завтракать на своём, говорил он, «гнусном фордике».

Иногда брали с собою и Куку.

Зоя никогда не возвращалась к откровенному разговору с Кукой и не вспоминала о том дне, когда Господь сотворил для неё небо и землю.

Как будто ей даже было неприятно, что она так тогда размякла. Потом Кука поняла, что у князя есть жена.

– Какая трагедия! И как прекрасна Зоя в своей самозабвенной жертве. Такая красавица! Такая гордая!

Шли дни. И потом настал день.

Зоя с вечера попросила Куку отвезти заказ в Сен - Югу.

Князь предложил, что довезет её на своём «гнусном фордике».

Кука и обрадовалась, и испугалась. Как так – вдвоём… О чём же она с ним говорить будет?

Ночью придумывала всякие предлоги, чтобы отказаться, но как-то ничего не вышло.

Утром с отчаянием в сердце и с картонкой в руках ждала у подъезда, чтобы он не поднялся и не увидел её ужасной комнатушки.

Князь сам управлял автомобилем и поэтому, слава Богу, говорил немного. Кука исподтишка любовалась его бровями, его сильными руками.

«Князь - сокол!»

Он мельком взглянул на неё. Усмехнулся. Взглянул ещё.

– Сколько вам лет?
– Двадцать девять, – испуганно ответила Кука.
– Я думал – четырнадцать.

Подъехали к дому заказчицы.

Князь нажал несколько раз резину своего гудка, и элегантный лакей в полосатой куртке и зелёном переднике выбежал к воротам.

Князь отдал ему картонку и повернул автомобиль.

«Как всё сегодня нарядно, – думала Кука, пряча в рукава свои руки в нитяных перчатках. – И как я не подхожу ко всему этому».

– Ну-с, а теперь, – сказал князь, – я предложу вам следующее: мы никому ничего не скажем и поедем завтракать.

Кука совсем перепугалась. Что значит «никому не скажем»?

Впрочем, это, может быть, какая - нибудь смешная поговорка или цитата,

– Нет, мерси, я не голодна, мне пора домой.
– Кука! Маленькая эгоистка! Она не голодна! Зато я голоден. Надо же мне какую - нибудь награду за то, что развожу ваши картонки. Неужели нельзя опоздать на полчаса? Мы никому ничего не скажем и живо позавтракаем.

Опять это «никому ничего»…

Князь повернул, не доезжая до моста, и остановился около маленького ресторанчика, нарядно украшенного фонарями и гирляндами зелени.

Кука старалась настроить себя на радостный лад.

Так всё необычайно. Она сидит, как настоящая дама, с этим удивительным человеком.

Он наливает ей какого-то крепкого вина.

Какая красивая рюмка. Но нет радости. Растерянность и страх.

Скорее бы кончилось.

Как много вилок… Которую же надо взять? Неужели он не понимает, что ничего мне этого не нужно?..

Она подняла глаза и встретила его взгляд, пристальный и весёлый.

– Я гляжу на вас, маленькая моя, не меньше пяти минут. О чём вы думаете?

Кука молчала. Чувствует, что краснеет до слёз. Он вдруг взял её руку.

– Маленькая моя! Необычайная! Смотрите, как её ручка дрожит. Словно крошечная птичка. И пульс бьётся. Господи! Бьётся сердце маленькой птички. Кукиной руки!

Он прижал её руку к своей большой горячей щеке, потом стал целовать её быстрыми твёрдыми поцелуями.

– Кука, маленькая, как я люблю вас.

И, точно в пояснение, прибавил:

– Серьёзно, сейчас я вас одну в целом мире люблю.

Кука не шевелилась.

Он обхватил рукой её плечи и, быстро нагнувшись, поцеловал её в губы.

Кука закрыла глаза.

«Господи! Что же это? Это ли счастье – этот ужас? Зоя, красавица, гордая, и я, бедненькая, рваненькая. Зоино счастье красивое, где же оно? Куку, которая „веснушками шевелит“, целуют теми же губами…»

И вдруг поняла, что значит «никому ничего не скажем»…

– Ну, маленькая моя! – говорит ласково - насмешливый голос. – Ну можно ли так бледнеть?

Лакей убирал со стола закуску, и князь, слегка отодвинувшись от Куки, сказал, наливая уксус в салатник:

– Сегодня удивительный день. Я бы мог выразиться, что сегодня Бог сотворил для меня небо и землю. Ай, что с вами?

Он схватил её за руку выше локтя. Ему показалось, что она падает.

Но она вырвалась и встала, бледная, страшная, с открытым ртом, задыхающаяся.

И вдруг подняла стиснутые кулаки, прижала их к щекам, закричала, качаясь:

– Подлый! Вы подлый! Обнимали меня здесь, как портнишку, как швейку… пусть… это пусть… это забавлялись… чего со мной считаться… А её святые слова вы не смеете повторять! Не смеете!.. Убью!.. Убью!..

Голос у неё хрипел и срывался, и чувствовалось, что, будь у неё силы, она кричала бы звенящим отчаянным криком.

Князь, криво улыбаясь, налил в стакан воды. Взял её за плечо. Она отскочила, словно обожглась:

– Не смей прикасаться ко мне, гадина! Не смей! Убью - у - у!

И была в её дрожавшем бескровном лице такая безмерная боль и такое гордое отчаяние, что он перестал улыбаться и опустил руки.

Не сводя с него глаз, словно как зверя держа его взглядом на месте, она обошла стол и вышла, стукнувшись о притолку плечом.

– О - о - о! – со стоном вздохнул он. Попробовал насмешливо улыбнуться:
– Quelle corvee! / Какая тягомотина! (фр.) /

Но вдруг заметил на столе Кукины перчатки. Простые, бедненькие, рваненькие Кукины перчатки.

Слишком маленькие и ужасно бедные на твёрдой холодной скатерти, рядом с хрустальным бокалом, рядом с резным серебром прибора.

И, не понимая, в чём дело и что с ним происходит, князь почувствовал, что тут уж никак не устроишь так, чтобы всё вышло забавно и весело.

– Но ведь, право же, я не хотел её обидеть. Неужели я был некорректен?

                                                                                                                                                                                                     Кука
                                                                                                                                                                                       Автор: Н. А. Тэффи

Жена ... Хочешь фокус покажу ?

Эх, яблочко, да на тарелочке,
Надоела жена, пойду к девочке,
Надоела жена, пойду к девочке,
Эх, яблочко, подреж под белую,
Милой девочке закусочка спелая,
Эх, яблочко, куда ты котисся?
Мила девочка ушла, не воротится,
Эх, яблочко, катись под левую,
Разменяю свою жизнь полуверную,
Эх, яблочко, бегу за санками,
Буду с горочки кататься с куртизанками,
Буду с горочки кататься с куртизанками!
Эх, яблочко, а ты мне верная,
Оставайся таковой дура стервная.

                                                                              Эх, яблочко
                                                                           Автор: Новьянов

Сладкая отрава.

На масленой неделе пошли смотреть фокусника.

В маленьком балаганчике, обвешанном бурыми тряпками, веяло чудесами.

Тихо повизгивала скрипка, и постукивал бубен.

Пахло краской и паклей, а так как в балаганчике ни того, ни другого не было, то и это обонятельное явление можно было отнести к разряду чудесных.

Квочкин с женой уселись рядом.

Петькин нос торчал между левым коленом отца и правым коленом матери и мерно сопел от напряжённого внимания.

Да и было от чего напрягаться.

На сцене происходили вещи, способные поразить самое разнузданное воображение.

Ели стекло, глотали огонь со стеариновой свечки, жевали горящую паклю, вытаскивали друг у друга из носу серебряные рубли, а главный фокусник, покудахтав минуты полторы, снёс яйцо из носового платка.

Квочкин, как лицо высшее, на обязанность которого судьба возложила опекать и просвещать две вверенные ему души – жёнину и Петькину, объяснял им конструкцию всех этих чудес ясно и толково, предостерегая от суеверных заблуждений.

– Смотри-ка, руль с носу вытянул! – ахала душа жены. – И что же это такое! Сама видела, – нос у того мужчины порожний был. Из порожнего носа рубль выколупал! И это что же такое!
– Электричество! Очень просто – это он электричеством делает, – холодно и спокойно объяснял Квочкин.
– Господи, до чего себя довели! Смотри, смотри, пакля горит, а он её гложет!
– Магнетизм. При помощи магнетизма. Очень просто. Обычное явление.
– Господи! А может, это он с голоду. С голоду и не то слопаешь.
– Магнетизм. Всё это магнетизм чистейшей воды.

Фокусник, отодвинув своих помощников, зажёг свечку и обратился к публике с речью на волшебном языке, отличавшемся от русского только тем, что все падежи в нём были неправильны.

– Прошу почтеннейшая публика быть внимательная и одолжить мне носовым платком.

Публика недоверчиво молчала.

– Очень прошу, – продолжал фокусник, – одному носовому платку, которому возвращу в целости.

И вдруг с Квочкиным случилось что-то странное: сердце у него быстро и тревожно застучало, в горле что-то дрогнуло, – он вытащил из кармана свой большой толстый платок с меткой Н. К. – Николай Квочкин, встал, поднялся на две ступеньки эстрады и подал платок фокуснику.

– Очень вами благодарю.

Квочкин вернулся на место.

Фокусник и всё, что делалось на эстраде, вдруг приобрело для него особый, острый интерес.

Сердце продолжало биться, но уже не тревожно, а радостно; он чувствовал, что покраснел и ноздри у него раздуваются.

Ему казалось, что все смотрят на него, и он не смел поднять глаз от смущения и удовольствия.

– Итак, вот этот платку, – говорил фокусник, – я теперь развёртываю и показываю почтеннейший публиком. Теперь я складываю его вот так и подношу к свечке. Попрошу музыку играть.

Взвизгнула скрипка, испуганно торопясь, заскакал за ней бубен.

Квочкин смотрел на свой платок под аккомпанемент музыки и сладко волновался.

– Спалит он платок-то, – шептала жена. – Небось, никто своего платка не дал, а нашему ничего не жаль.
– Молчи! – цыкнул Квочкин и почувствовал, как вдруг жена стала ему чужой, далёкой и ненужной, и сопящий Петька давил на ногу, как куль. Стоило их тоже с собой брать!
– Чиво я молчать буду, когда он моё добро жжёт. Своим горбом наживали-то. Не бог весть сколько платков-то напасено. Ишь, жжёт, – палёным пахнет.
– Теперь попрошу музыку замолчать! – крикнул фокусник. – Раз! Два! Три! И вот вам платок, цел и невредим, – обратился он к Квочкину. – Покорно вам мерси за содействие.

Квочкин взял свой платок, гордо окинул публику орлиным взглядом и медленно спустился с эстрады.

– Господи, – ахала жена, – платок-то ведь целёхонек. Ни тебе дырки, ни тебе заплатки. А сама слышала: палёным пахло!
– Молчи, деревня, – зашипел Квочкин.

Он отодвинулся насколько мог дальше от опостылевшей семьи и весь ушёл в искусство.

Когда фокусник вынул из шляпы живого кролика, он не ахал вместе с другими, а, слегка подбоченясь, окидывал публику торжествующим взглядом.

– Электричество – очень просто. Необразованность, конечно, не понимает свою серость.

Он уже принадлежал эстраде. Когда фокусник, жонглируя, нечаянно разбил яйцо, и публика захохотала, он расстроился и почувствовал неудачу острее и больнее самого исполнителя.

– Пошла домой, – сказал он жене после представления, – я к куму зайду.

Кум был, что называется, «не оправивши после вчерашнего».

Сидел на кровати и смотрел на собственные ноги в серых валенках с таким тупым удивлением, будто видел их в первый раз в жизни.

– Не могу я так больше! – тоном трагического любовника сказал Квочкин. – Среда душит.
– А ты не пей, – прогнусавил кум.
– Да я не пью.
– Ну, так пей. Помолчали. Квочкин встал.
– Ну, прощай, брат. Думаю я об одной вещи. Я, брат, в актёры хочу. А?

Кум смотрел на валенки.

– Главное, что? Главное, ежели ты на сцене, это чтобы не волноваться. А я не волнуюсь. Ей - богу. Бог тебе ни капли. Публика прямо ахнула, а я хоть бы что. А?

Кум смотрел на валенки.

– Так вот, как ты мне посоветуешь? Идти? А?

Кум вдруг поднял голову посмотрел тускло, сплюнул:

– А по мне, хоть к чёрту.

Квочкин не обиделся. Он только вздохнул, повернулся и вышел.

– Не образован через свою серость. Нельзя с ним говорить.

Шёл по улице и думал, и вспоминал, и даже слегка поправлял прошлое и делал его ещё радостнее.

– Ваш платок…
– Вот-с. Извольте-с. Что ему сделается.
– Мерсите вам…
– И с нашей стороны тоже.
– Вот-с… в целости…
– Очень понимаем… электричество…
– Браво, браво, браво.
– Ваша фамилия-с?
– Их фамилия Квочкин!..
– Уррра!
                                                                                                                                                                                      Сладкая отрава
                                                                                                                                                                                   Автор: Н. А. Тэффи

( кадр из фильма «Престиж» 2006 )

Я искуплю свою любовь

Я каждый день склоняюсь на колени,
С молитвой просыпаюсь и ложусь,
Прошу прощенья, сил, благословенья,
Но будто по привычке лишь молюсь.

Я изливаю душу пред Тобою,
А мысли мои где-то далеко,
Не чувствую той близости с Тобою,
На сердце не становится легко.

И вроде бы ни в чём не согрешила...
Ну если только так, по мелочам,
Голос повысила, кого-то осудила,
Но этим осквернила я свой храм.

Я так привычно святость не являю,
На страже сердца не всегда стою,
Сомненья, ропот в жизни допускаю,
И ближних я не так, как Ты, люблю.

А Ты – Святой, не можешь иметь дело
С грехом, каким бы ни был он.
И я уже не дерзновенно, смело
Молюсь Тебе, как в здании пустом.

                                                                           Разговор с Богом (отрывок)
                                                                        Автор: Людмила Барышникова

Мара Демиа.

В пограничном австрийском городке, в шесть часов вечера, в лучшей гостинице этого городка, в третьем этаже, на подоконнике выходящего во двор окна сидела маленькая женщина, вся в ленточках и оборочках, вся подкрашенная и раздушенная, и просто и прямо, как древний Израиль, говорила с Богом.

Правда, смешно?

Говорила не ритуальным молитвенным языком, а как человек человеку, в отчаянии беспредельном – спокойно и страшно.

– Ты видишь сам, что я больше не могу. И ничего невозможного в моём желании не было, потому что ведь так на свете бывает. Ты знаешь Сам, что силы мои кончились, всё притворство моё знаешь, всю страшную работу, и что я надорвалась и больше не подымусь. Презренная и пошлая моя жизнь, та, которую Ты мне дал, и то, от чего гибну суетно и пусто. Что же делать? Одни тонут в великом море, другие в луже. Одни умирают от удара меча, другие от укола грязной булавки. Но смерть одна. Не дай же мне умереть! Дай мне моё идиотское счастье. Я потом как - нибудь искуплю, если уж всё так коммерчески надо ставить… Кощунство? Нет… нет. Нас ведь никто не слышит. Это не кощунство. Это горе.

Молодую женщину звали по сцене Мара Демиа.

Неопределённого, зависящего от настроения возраста, хорошенькая, с прелестным голосом.

Остановилась она в этом городке по дороге в Милан, куда была приглашена петь.

Остановилась, чтобы встретиться с тенором Вилье, который любил её и должен был отказаться от контракта на пять лет с Америкой, чтобы ехать вместе с ней, с любимой, в Милан, в вечность.

Маленькая женщина была Мария Николаевна Демьянова, пожилая, одинокая, измученная, теряющая голос певица, когда-то любительница, теперь профессионалка, истерически влюбившаяся в красивого тенора, который бросил её и не приехал за ней в пограничный городок.

Мара Демиа с утра наряжалась, душилась, красилась, ходила на вокзал по три раза к трём поездам.

Всю ночь в постели дрожала Мария Николаевна и давно понимала то, чему по легкомыслию не верила Мара с её духами и новеньким несессером (*).

Напряжённо улыбаясь, проходила она мимо швейцара. Она ждёт друзей из Берлина, чтобы вместе ехать дальше.

Вокзальный сторож, парень с выбитым зубом, уже узнавал её и кивал головой.

Она пряталась от него, так как он входил каким-то слагаемым в этот вокзальный кошмар. Всё - таки лучше, если хоть его не было.

Народ из поездов вылезал серенький – ну кому в такое захолустье нужно? – с котомками, корзинками, мешками.

Никто не улыбался. Шли понуро, словно выполняли тяжёлую работу, упорно и злобно.

Мара быстро взглядывала в карманное зеркальце, встречала в нём тяжёлые горем глаза Марии Николаевны и, задыхаясь от быстрых ударов сердца, провожала толпу.

Шла за ней одна, отступая, как за покойником.

– Телеграммы не было?

Швейцар спокойно ищет на полочках под ключами:

– Нет.

Завтра утром надо уезжать. Через два дня петь в Милане.

Она ещё успеет встретить семичасовой утренний поезд – последнюю свою надежду.

Странная кровать в этом номере. С колонками, с балдахинчиком, какая-то средневековая.

Много, много снов, полуснов видела Мария Николаевна под этим балдахинчиком за две ночи.

И в снах всегда на вокзале, но не встречает, а провожает. И не может в толпе найти того, для кого пришла.

Она приготовила фразу:

– Я ведь ужасно любила вас.

И сама плачет от этих слов, их красоты и печали.

И не может найти того, кому должна их сказать.

Уходят поезда на огромных чёрных колёсах.

Оборвётся сон стоном, и другой такой же настигает его…

И вот вечером второго дня села маленькая женщина на подоконник и заговорила с Богом, как древний Израиль.

А потом услышала стук в дверь. И шорох по полу – это под дверь подсунули листок. Телеграмму.

Марья Николаевна опустилась на колени, перекрестилась, крепко прижимая пальцы ко лбу, до боли крепко и долго к груди и плечам.

– Спаси и помилуй!

И сейчас же, устыдившись перед Богом своей суетности, пояснила опять, как древний Израиль, просто и человечно:

– Ну что же мне делать, если в этом моё всё?

Телеграмма путаными французскими словами извещала о том, что отказаться от контракта impossible /Невозможно (фр.) / , о том, что тенор спешно уезжает, хотя desobe / Против воли (фр.) /, и вдобавок toujors / значение слова не выяснено /, и напишет обо всём подробно.

Марья Николаевна долго читала слова глазами, потом стала понимать, читать душой.

Самое страшное слово, которое, как ключ, повернулось и закрыло дверь наглухо, стояло наверху телеграммы, перед цифрами слов и часов.

Это было – Hambourg. Название города, откуда послана телеграмма и откуда отплывают корабли.

Кончено.

Она тихо поднялась, огляделась.

И вдруг увидела на ковре, около стола, свою перчатку.

И потому ли, что она была такая маленькая, бедная, или потому, что сохраняла форму её руки, и от этого как бы близкая ей телесно, но вид этой перчатки такой невыносимой болью рассказал ей её горе, что она кинулась к кровати, охватила руками идиотский резной столбик, по-русски, по-бабьи, как бабы охватывают берёзку и, качаясь, причитают, так и она, Марья Николаевна, качалась.

– Ой, больно! Ой, больно мне, больно!

И потом снова сидела на подоконнике, и недоуменно и обстоятельно, словно решая задачу, обдумывала.

– Значит, так. Как же я буду умирать? Что я должна сделать?

О том, что именно произошло, она думать не могла.

Казалось, словно трамвай пролетел через её голову, со звоном, гулом и грохотом.

Осталась пустота, тишина и необходимость выяснить, что теперь делать.

Внизу, в глухом колодце двора что-то звякнуло, закопошилось. И вдруг резкий, скрипучий, как сухое дерево, голос запел:

Das schnste Gluck, das ich auf Erden hab,
Das ist ein Rasenbank auf meiner Eltern Grab.

«Лучшее счастье моё на земле – это дерновая скамья на могиле родителей».

Дребезжащие струны фальшивой арфы сопровождали скрипучую горечь слов.

Марья Николаевна нагнулась.

Там, внизу, словно раздавленный гад, охватив арфу корявыми лапами, шевелилась длинноносая горбунья.

Она ползала по ржавым струнам, и горб её кричал деревянным нечеловеческим голосом о предельной земной скорби.

Марья Николаевна закрыла глаза.

Одну минуту замученной душе её показалось, что заглянула она в настоящий колодезь и увидела в воде его своё отражение.

И закричала, содрогнувшись:

– Не хочу!

Вскочила, осматривала свои руки, ноги, как чужие. Ощупывала своё гибкое, лёгкое тело.

– Ужас какой! Не хочу! Не хочу!

Бросилась одеваться, хватала вещи.

Скорее уйти, уехать, разорвать проклятый круг. Она здорова. Она талантлива, она может жить. Всё - таки может.

Раскрыла сумку, достала деньги, не считая, не жалея, завязала в платок, бросила в окно тому уродливому, хрипящему ужасу.

Скорее! Скорее прочь!

На вокзале ждал её поезд, медленный, товарно - пассажирский.

С дощатыми платформами, нагруженными живыми телятами для какой-то далёкой бойни.

Она быстро влезла в пустой грязный вагон, забилась в угол и закрыла глаза.

– Я, в сущности, очень, очень счастливая.

И долго тащил тихий, тяжёлый поезд жалко и покорно мычащих телят и бледный полу трупик Марьи Николаевны…

– Наконец-то!

Горбунья вошла в пивную, и Франц радостно поднялся ей навстречу.

– Чего же так долго?

Горбунья смотрит с удовольствием на здоровенного Франца, но отвечает гордо:

– Нужно было спрятать деньги. Я сегодня очень много заработала.

Франц взял её за руку.

– Больше не будешь тянуть со свадьбой?

Горбунья гордо подняла острый нос и молчала, как длинноклювая священная птица.

– Ты виделась со слесарем? – задыхаясь, спросил Франц и схватил её за руку.

Горбунья пожевала губами. Он ревновал, и это забавляло её.

– Я всё отлично понимаю, – с горечью сказал Франц и выпустил руку.
– Ну, нечего! – прикрикнула горбунья. – Закажи мне пива.

Как женщина опытная, она понимала, что помучить возлюбленного следует, но слишком накручивать пружинку не годится.

– Значит, ты всё - таки любишь меня?

Нос горбуньи поехал вниз. Она усмехнулась.

– Doch! / Как же! (нем.) /

                                                                                                                                                                                        Мара Демиа
                                                                                                                                                                                 Автор: Н. А. Тэффи
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) и новеньким несессером - Несессер (от французского nécessaire — «необходимый») — специальный контейнер (сумка, барсетка, кошелёк, шкатулка, футляр и пр.) для мелких предметов. Используется для хранения принадлежностей гигиены, косметики, маникюра, шитья, рукоделия и т. п.. Как правило, в несессере для каждого предмета имеется специальное отделение (отсек), благодаря чему предметы не смешиваются. Несессеры бывают разные: от простых мягких чехлов с одной молнией до продуманных конструкций с несколькими отделениями, крючками для подвешивания, жёсткими стенками и влагозащитой.

Горячие девчонки желают освежиться

- Девушка, а что вы пить хотите?
- Сударь, милый, я вообще-то не пью!
И на близость просьба не крутите.
- Она случится, если ЗАГС я посетю!

                                                        Девушка, а что вы пить хотите? (отрывок)
                                                                              Автор: Рафаиль Уразаев

Какое наслаждение от прохладительного напитка, песня. Муз, сл. и исп. Пол и  Линда Маккартни и группа Битлз. 1971.

Аделаида никогда не любила минеральную воду, считая её не напитком, а пародией на него.

К тому же она горькая и невкусная, полагала Аделаида.

Самым лучшим вариантом были молочные коктейли, соки и смузи всевозможных мастей.

В редких случаях Аделаида позволяла себе какой - нибудь чай оолонг или пуэр.

Один раз она попробовала лазурный чай, тот и впрямь оказался невероятно синим, но на вкус не понравился.

Однажды Аделаида пошла в магазин за чаем для семьи.

Всех вполне устраивал обычный черный байховый чай без всяких изысков.

Аделаида подобного плебейства не понимала.

Но приходилось покупать, чтобы не было потом нытья и испорченного вечера. Пусть пьют, раз так хочется.

Напитков не было. На полке стояла лишь бутылка минеральной воды.

Аделаида не собиралась сдаваться: она оставила в покое этот магазин и пошла в следующий.

Как ни странно, в другом магазине тоже не было напитков, одни бутылки с минеральной водой.

Прохладные, пузырящиеся, запотевшие, они так и манили к себе, подставляя пузатые бока, обещали свежесть и фантазии минеральных вод.

Аделаиду подобные фантазии не устраивали.

Она направилась в третий магазин, но и там ничего кроме минералки не было.

Это просто невыносимо, Аделаида топнула ногой, чуть не потеряв сумку.

Минералку пусть пьёт кто угодно, она не притронется к напитку, даже если будет умирать от жажды. Только вот рано отчаиваться.

Аделаида вспомнила, что неподалёку была кофейня.

Она купит кофе. Хотя чай там тоже продаётся, дорогой, конечно, но лучше это, чем то, что есть.

Аделаида повеселела и отправилась по знакомому адресу.

Она была там всего пару раз, купила кофе и чай с женьшенем.

Чай запомнила вся семья, и долго потом пыталась выклянчить ещё.

Но Аделаида сказала, что тот, кто заработает на этот чай, может дать ей денег. А она купит, ей не жалко.

Нет, надо взять что-то попроще, не женьшеневый.

В её фантазиях рисовались горячие кружки, светлый дымок от них, сладковатый привкус, к которому не нужен сахар…

Тепло, разливающееся по телу и приятное послевкусие.

Этот аромат обволакивал, доводил до экстаза, и его хватило, чтобы придать бодрости до самого магазина.

Дверь была закрыта.

Аделаида потопталась возле магазина, которому потребовалось почему-то именно сегодня закрыться по техническим причинам.

Возможен, переучёт какой - нибудь, она не разбиралась в том, что творится по ту сторону магазинных дверей.

Она хотела чай. Именно чай с женьшенем. Она не для того его представляла, чтобы потом оказаться под дверью.

Толку стоять здесь не было, и Аделаида пошла ещё в одно место.

Там чай предлагали в кружках, и она коварно решила попить чаю сама, а детям и мужу купить минералку.

К её удивлению, тот магазин тоже был закрыт.

– Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг” ! – заорала она любимую песню отца, но в ответ ей лишь насмешливо прокаркала ворона.

Сердито топнув ногой, Аделаида пошла в магазин за минералкой.

Гордый “Варяг” всё - таки сдался.

                                                                                                                                                                Бутылка минеральной воды
                                                                                                                                    Источник: Дзен канал "ЖИЛИ - БЫЛИ. Странные истории"

Он бы мог бы другой дать ответ ...

Хозяйка вытопила печь, девка угнала скотину и, вернувшись, стала собирать и лепить кизяки по забору.

                                                                                                                           -- Толстой  Л. Н. Повесть «Казаки» (цитата)

Толпы блогеров к биржам уныло бредут
За пособием длинная очередь
Ведь неделю назад отключили Ютуб
Инстаграм и Фэйсбук и всё прочее.

Отрубили их сразу от всех соцсетей
И от всех развлекательных торрентов
И все дружно гадают: "Кто этот злодей?"
Из-за этого юзеры ссорятся.

Все гадают натужно, что будет теперь
Сетевой ведь загнётся народ.
Им в Инет вдруг закрыли волшебную дверь.
И придётся идти на завод.

Но отнюдь, и однако ж, не в этом беда
Это можно принять и простить,
Но заводов то столько ведь нет ни фига
А на что им прикажете жить?

Главминистр поспешно провёл телемост
И спокойно сказал, как всегда:
"Да, Ютуб - санкционный однако вопрос
Я боюсь, отключён навсегда"
                                                                            Если отключат Youtube (отрывок)
                                                                                  Автор: Игорь Даренский

( кадр из фильма «На кого Бог пошлёт» 1994 )

Вот уж

Они всегда бывают заняты,
Ведь так удобней сделать вид,
Что стёрлось прошлое из памяти.
То, о котором он твердит.

Неловкой шуткой обернётся
Воспоминаний пустозвон.
И на неё не отзовётся
Уснувший рядом телефон...

                                                          Пустозвон
                                                   Автор: Андрей Яцук

Библиотека в кино : Влюблён по собственному желанию [1982]

Жил когда-то в Риме богатый торговец, которого звали Ицелл.

О его богатстве рассказывали чудеса.

Дворец Ицелла был так велик, что целый город мог бы поместиться в его стенах.

За столом у Ицелла собирались каждый день триста человек.

Да и стол был не один, а целых тридцать столов.

Угощал Ицелл своих гостей самыми тонкими кушаньями.

Но в те времена полагалось угощать гостей не только вкусной едой, но и интересной, остроумной беседой.

Всего было вдоволь у Ицелла, одного ему не хватало - учёности. Даже читать он умел совсем плохо.

Люди, которые с удовольствием обедали за его столом, втихомолку смеялись над ним.

Ицелл не умел за столом поддержать разговор.

Если ему случалось вставить словечко, он замечал, что гости с трудом сдерживают улыбку.

Этого он не мог перенести. Засесть за книгу ему было лень. Трудиться он не привык.

Долго он думал, как бы поправить дело, и вот что наконец придумал.

Управителю своего дворца он поручил выбрать среди многочисленных рабов двести самых способных и умных.

Каждому из них приказано было выучить наизусть какую - нибудь книгу.

Один, например, должен был выучить "Илиаду", другой - "Одиссею" и т. д.

Немало пришлось потрудиться управителю, немало побоев пришлось вынести рабам, пока наконец затея Ицелла не была выполнена.

Зачем было ему теперь работать - читать книги, - у него была живая библиотека.

Во время застольной беседы стоило ему только подмигнуть управителю, и тотчас же из толпы рабов, стоявших молча у стен, выходил один и произносил подходящее к случаю изречение.

Рабов так и прозвали: одного - Илиадой, другого - Одиссеей, третьего - Энеидой, - по названиям книг.

Ицелл добился своего. В Риме только и говорили о небывалой живой библиотеке

                                                                                                                                                   Рассказ о живой библиотеке (отрывок)
                                                                                                                              Автор: Михаил Ильин -  «Чёрным по белому. Рассказы о книгах»

( кадр из фильма «Влюблён по собственному желанию» 1982 )

Самое то от ...    для ОЛЛИ 

***
Волны нахлёстом одна на другую,
Пальцы всё ближе и ближе к границам,
Губы узоры на теле рисуют,
Счастье слезою дрожит на ресницах.

                                                                        Автор: Декабрина

«Дневная красавица» (анонс мероприятия).

_____________________________________________________________________________

***

Волны песком на солёное тело,
Сердце рывком на доступность желанья,
Свет босиком по ложбинкам несмело,
Губы по телу нескромным касаньем.

                                                                        Автор: Декабрина

06  Танец В Клейторн и Э Марстона Десять негритят 1987 Саундтрек

________________________________________________________________________________

***

Волны на берег солёною пеной,
В недрах любви наслаждение брызнет
И разольётся нектаром по венам,
Новым витком зарождения жизни.

                                                              Автор: Декабрина

_________________________________________________________________________________

***

Волны нахлёстом то слабо, то сильно.
В серых глазах - отражение неба
В белых причудливых формах ванили,
В белых мечтах прошлогоднего снега.

Волны смывают границы запрета,
Проникновение глубже и слаще.
Губы стремятся развеять секреты,
Сердце рывками сильнее и чаще.

                                                                  Автор: Декабрина

( кадр из фильма «Гарем» 1985 )

В православии до шестого класса 

— Вот, например, ты пишешь: «коллективное бессознательное». А ты знаешь, что это такое?

Татарский пошевелил в воздухе пальцами, подбирая слова.

— На уровне коллективного бессознательного, — ответил он.

                                                                                                              -- цитата из книги «Generation П» Виктора Пелевина

Часть вторая. Глава XIX ( Фрагменты )

«Предатели, предатели!» — шептали запекшиеся от внутреннего жара губы Серафимы, и она всё дальше уходила в лес.

Совсем стало темно.

Серафима натыкалась на пни, в лицо ей хлестали сухие ветви высоких кустов, кололи её иглы хвои, она даже не отмахивалась.

В средине груди ныло, в сердце нестерпимо жгло, ноги стали подкашиваться.

Где-то на маленькой лужайке она упала как сноп на толстый пласт хвои, ничком, схватила голову в руки отчаянным жестом и зарыдала, почти завыла.

Её всю трясло в конвульсиях.

Ни просвета, ни опоры, ни в себе, ни под собою, вот что заглодало её, точно предсмертная агония, когда она после припадка лежала уже на боку у той же сосны и смотрела в чащу леса, засиневшего от густых сумерек.

Никакой опоры!

Отрывками, в виде очень свежих воспоминаний годов ученья и девичества, уходила она в своё прошлое.

Неужли в нём не было ничего заветного, никакой веры, ничего такого, что утишило бы эту бешеную злобу и обиду, близкую к помрачению всего её существа?

Ведь её воспитали и холили; мать души в ней не чаяла; в гимназии все баловали; училась она бойко, книжки читала, в шестом классе даже к ссыльным ходила, тянуло её во что - нибудь, где можно голову свою сложить за идею.

Но это промелькнуло…

Пересилила суетность, купила себе мужа — и в три года образовалась «пустушка».

Как мотылёк на огонь ринулась она на страсть. Всё положила в неё… Всё! Да что же всё-то?

Весь пыл, неутолимую жажду ласки и глупую бабью веру в вечность обожания своего Васи, в его преклонение перед нею…

И через год — вот она, как зверь, воет и бьётся, готова кидаться как бесноватая и кусать всех, душить, резать, жечь.

— Царица небесная! Смилуйся!

                                                                                                           -- из  романа Петра Дмитриевича Боборыкина - «Василий Тёркин»

И эту любительницу природы не забудьте ...........................

Любо мне, плевку - плевочку,
По канавке грязной мчаться,
То к окурку, то к пушинке
Скользким боком прижиматься.

Пусть с печалью или с гневом
Человеком был я плюнут,
Небо ясно, ветры свежи,
Ветры радость в меня вдунут.

В голубом речном просторе
С волей жажду я обняться,
А пока мне любо ― быстро
По канавке грязной мчаться.

                                                                        Плевочек
                                                               Автор: Тиняков А. И.

Художник, он же режиссёр, он же гуманист - просветитель шёл себе своей дорогой и вдруг увидел бабку.

В её внешности не было ничего примечательного.

Всё серое - лицо, одежда, редкие волосы из под серого платка.

Но бабка наклонилась над кучкой мусора, наваленного у въезда в лес, бабка что то шептала и гладила мусор.

Художник - режиссёр подошёл поближе, тут он увидел, что бабка гладит не столько мусор, сколько единственную травинку, пробившуюся среди пустых сигаретных пачек и ржавого хлама.

Это зрелище сразило режиссёра - гуманиста наповал, пробрало до слёз.

- Вот про что надо снимать кино! - чуть ли не прокричал он.

Мысленно, конечно же, не в слух. Точно также продолжил:

- Мы думаем это старая, серая, вонючая бабка, а она способна любить, сочувствовать каждой травинке!

У неё своя вселенная, а мы, увы, лишь на её пороге!

Нам не дано любить невыразительную травинку, а бабка отдаёт своё сердце каждой мусорной крошке.

Из глаз режиссёра - художника потекли слёзы, он смахивал их, всё ближе приближаясь к бабке.

Он уже почти расслышал, как бабка шепчет "завидные вы мои! чудные!".

Это относилось не только к травинке, но и к треснувшему сиденью от унитаза, к измазанному бурым детскому кубику с буквой "у", к чему то пенному, застывшему.

Бабка гладила это всё уже обеими серыми ладонями, очень нежно, точно уснувших внуков.

Режиссёр был всё ближе, ему всё сильнее хотелось зажать нос, слёзы продолжали течь и он уже не смахивал их.

- Вот она подлинная вселенская любовь! - ликовал художник - просветитель.

Тут бабка заметила его, сложила серые ладошки, сверкнула мышиными глазами.

- Ты чего же гад делаешь!? - вскричала бабка, сжав ладошки в сизые кулачки.
- А что такое? - остановился режиссёр.
- По траве в сапогах! По травинкам живым, гад, топаешь! - сизые кулачки готовы были полететь режиссёру в лицо.

Под сапогами ( точнее, кроссовками ) режиссёра не было ни единой травинки.

Были окурки, бумажки, фигурка похожая на дымковскую игрушку с отбитыми ногами и головой.

Но бабке дороги были все эти обломки - обрывки и ненавистен усатый человек в кроссовках.

- Будь ты, скотина, проклят! - бабка часто зашевелила ниточными губами, точно шептала страшное заклинание.

Режиссёр остановился, как вкопанный. Его слёзы мгновенно высохли, точно их не было.

- Ах ты, сука отжившая! - режиссёр замахнулся на бабку, моментально забыв все свои недавние мысли и чувства.

В ответ бабка очень точно плюнула и попала художнику - гуманисту в глаз.

Тут же ещё раз, в переносицу.

Режиссёр непроизвольно отступил, подскользнулся на дымковской игрушке, сел задом в мусор.

- Женщина, успокойтесь! Что случилось?

Это к бабке подошёл человек в фуражке.

Бабка плюнула и в него.

Тоже в переносицу.

Человек в фуражке отошёл в сторону, занялся тщательным вытиранием лица, одновременно обдумывая, как быть с бабкой.

Между тем бабка плюнула в идущую мимо молодую женщину.

Та ойкнула, вопросительно взглянула на полицейского.

Режиссёр поднялся на ноги и понял, что весь зад у него в липком, жёлтом.

Дотронулся рукой - ладонь стала грязно - жёлтой и липкой.

Бабка же продолжала всех проклинать, продолжала плеваться.

                                                                                                                                                                               Сумасшедшая бабка (отрывок)
                                                                                                                                                                                      Автор: Сыгда Алтынаев

( кадр из фильма «Шоу Трумана»  1998 )

Счастлива та женщина ... которая

.. начал строить в Липках дачку .. такой двух .. трёх .. ну такой этажный ... домик

                                                                                                                          -- Х/Ф «За двумя зайцами» 1961 (Цитата)

***

Городок - Экология - Из вып. 170 Городок ни дня без строчки!

К Сысою постучал Пахом:
«Здоров! Сысойка - землеройка.
Есть гвозди? Вишь – какая стройка.
Решил чуть перестроить дом».
«А сколько нужно?» – «Сколько есть».
Ушёл Сысой, гремел, возился;
С гвоздями вскоре возвратился,
Отдал их все, коробок шесть.
Назавтра вновь Пахом пришёл:
«Здоров! Сысойка - мухобойка.
Чего сопишь там? Дверь открой-ка!
А краска есть, покрасить пол?»
И краску дал Сысой ему,
С ним по-соседски поделился.
Видать, всё мало – вновь явился:
«Дай лак!» – «Где я его возьму?»
«Неужто нет?!» – «Да есть слегка.
Хочу я им покрыть поделки, –
Игрушки, бусы и свистелки…»
«Жадней не видел дурака!..»

С иным соседом точно так:
Ему поможешь каждый раз.
Но коли… сделаешь отказ –
Ты для него тотчас дурак.

                                                           Обнаглевший
                                                 Автор: Алексей Кокорин

И третий петух не пропоёт

Имей друзей поменьше, не расширяй их круг.
И помни: лучше близкий, вдали живущий друг.
Окинь спокойным взором всех, кто сидит вокруг.
В ком видел ты опору, врага увидишь вдруг.

                                                                  Имей друзей поменьше, не расширяй их круг
                                                                                        Автор: Омар Хайям

Однажды перед рассветом Васека разбудил Захарыча.

– Захарыч! Всё… иди. Доделал я его.

Захарыч вскочил, подошёл к верстаку…

Вот что было на верстаке:

… Стеньку застали врасплох.

Ворвались ночью с бессовестными глазами и кинулись на атамана.

Стенька, в исподнем белье, бросился к стене, где висело оружие.

Он любил людей, но он знал их.

Он знал этих, которые ворвались: он делил с ними радость и горе.

Но не с ними хотел разделить атаман последний час свой.

Это были богатые казаки. Когда пришлось очень солоно, они решили выдать его. Они хотели жить.

Это не братва, одуревшая в тяжком хмелю, вломилась за полночь качать атамана.

Он кинулся к оружию… но споткнулся о персидский ковёр, упал.

Хотел вскочить, а сзади уже навалились, заламывали руки… Завозились.

Хрипели. Негромко и страшно ругались.

С великим трудом приподнялся Степан, успел прилобанить одному - другому…

Но чем-то ударили по голове тяжёлым…

Рухнул на колени грозный атаман, и на глаза его пала скорбная тень.

«Выбейте мне очи, чтобы я не видел вашего позора», – сказал он.

Глумились. Топтали могучее тело. Распинали совесть свою. Били по глазам…

Захарыч долго стоял над работой Васеки… не проронил ни слова.

Потом повернулся и пошёл из горницы. И тотчас вернулся.

– Хотел пойти выпить, но… не надо.
– Ну как, Захарыч?
– Это… Никак. – Захарыч сел на лавку и заплакал горько и тихо. – Как они его… а! За что же они его?! За что?.. Гады они такие, гады!

– Слабое тело Захарыча содрогалось от рыданий. Он закрыл лицо маленькими ладонями.

Васека мучительно сморщился и заморгал.

– Не надо, Захарыч…
– Что не надо-то? – сердито воскликнул Захарыч, и закрутил головой, и замычал. – Они же дух из него вышибают!..

Васека сел на табуретку и тоже заплакал – зло и обильно.

Сидели и плакали.

– Их же ж… их вдвоём с братом, – бормотал Захарыч. – Забыл я тебе сказать… Но ничего… ничего, паря. Ах, гады!..
– И брата?
– И брата… Фролом звали. Вместе их… Но брат – тот… Ладно. Не буду тебе про брата.

Чуть занималось утро. Слабый ветерок шевелил занавески на окнах.

По посёлку ударили третьи петухи.

                                                                                                          — из рассказа Василия Макаровича Шукшина - «Стенька Разин»

( Художник Пьер Огюст Ренуар. картина «Одалиска» )

В богатстве почтенного возраста

Богатая старуха разговаривала с бедной,
и трясла шеей бледной.

Бедная смотрела в небо,
богатая - в пол,
такой получился разговор...

Бедной пеняли,
что она -
жить не умеет.
И влюблена!
Да не в какого-то старика,
а в каждый день,
что живёт пока.

Бедной поставили на вид,
что - не креативна
и не позитивит.
В отличие от
старухи богатой -
в позитивно - креативных латах.

Бедная смотрела в окно,
богатая - в пол,
быстро закончился разговор.

                                                    Богатая старуха разговаривала с бедной
                                                               Автор: Борминская Светлана

III Второй брак и вторые дети ( Фрагмент )

Фёдор Павлович, спровадив с рук четырёхлетнего Митю, очень скоро после того женился во второй раз.

Второй брак этот продолжался лет восемь.

Взял он эту вторую супругу свою, тоже очень молоденькую особу, Софью Ивановну, из другой губернии, в которую заехал по одному мелкоподрядному делу, с каким-то жидком в компании.

Фёдор Павлович хотя и кутил, и пил, и дебоширил, но никогда не переставал заниматься помещением своего капитала и устраивал делишки свои всегда удачно, хотя, конечно, почти всегда подловато.

Софья Ивановна была из «сироток», безродная с детства, дочь какого-то тёмного дьякона, взросшая в богатом доме своей благодетельницы, воспитательницы и мучительницы, знатной генеральши - старухи, вдовы генерала Ворохова.

Подробностей не знаю, но слышал лишь то, что будто воспитанницу, кроткую, незлобивую и безответную, раз сняли с петли, которую она привесила на гвозде в чулане,

— до того тяжело было ей переносить своенравие и вечные попрёки этой, по-видимому не злой, старухи, но бывшей лишь нестерпимейшею самодуркой от праздности.

Фёдор Павлович предложил свою руку, о нём справились и его прогнали, и вот тут-то он опять, как и в первом браке, предложил сиротке увоз.

Очень, очень может быть, что и она даже не пошла бы за него ни за что, если б узнала о нём своевременно побольше подробностей.

Но дело было в другой губернии; да и что могла понимать шестнадцатилетняя девочка, кроме того, что лучше в реку, чем оставаться у благодетельницы.

Так и променяла бедняжка благодетельницу на благодетеля.

Фёдор Павлович не взял в этот раз ни гроша, потому что генеральша рассердилась, ничего не дала и, сверх того, прокляла их обоих; но он и не рассчитывал на этот раз взять, а прельстился лишь замечательною красотой невинной девочки

и, главное, её невинным видом, поразившим его, сладострастника и доселе порочного любителя лишь грубой женской красоты.

«Меня эти невинные глазки как бритвой тогда по душе полоснули», — говаривал он потом, гадко по-своему хихикая.

Впрочем, у развратного человека и это могло быть лишь сладострастным влечением.

Не взяв же никакого вознаграждения, Фёдор Павлович с супругой не церемонился и, пользуясь тем, что она, так сказать, пред ним «виновата» и что он её почти «с петли снял», пользуясь, кроме того, её феноменальным смирением и безответностью, даже попрал ногами самые обыкновенные брачные приличия.

В дом, тут же при жене, съезжались дурные женщины, и устраивались оргии.

Как характерную черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонёр, ненавидевший прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни,

защищал и бранился за неё с Фёдором Павловичем почти непозволительным для слуги образом, а однажды так даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц силой.

Впоследствии с несчастною, с самого детства запуганною молодою женщиной произошло вроде какой-то нервной женской болезни, встречаемой чаще всего в простонародье у деревенских баб, именуемых за эту болезнь кликушами.

От этой болезни, со страшными истерическими припадками, больная временами даже теряла рассудок.

Родила она, однако же, Фёдору Павловичу двух сыновей, Ивана и Алексея, первого в первый год брака, а второго три года спустя.

Когда она померла, мальчик Алексей был по четвёртому году, и хоть и странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом на всю жизнь, — как сквозь сон, разумеется.

По смерти её с обоими мальчиками случилось почти точь - в - точь то же самое, что и с первым, Митей: они были совершенно забыты и заброшены отцом и попали всё к тому же Григорию и также к нему в избу.

В избе их и нашла старуха самодурка генеральша, благодетельница и воспитательница их матери.

Она ещё была в живых и всё время, все восемь лет, не могла забыть обиды, ей нанесённой.

О житье - бытье её «Софьи» все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения и, слыша, как она больна и какие безобразия её окружают, раза два или три произнесла вслух своим приживалкам:

«Так ей и надо, это ей Бог за неблагодарность послал».

                                                                                            — из романа Фёдора Михайловича Достоевского - «Братья Карамазовы»

( кадр из телесериала «Чистые» 2024 )

Подальше .. от людской молвы

В беге за оценкой часто не до качеств,
Навык не прокачан быть самим собой.
Нет ни хватки цепкой, мощи нет, иначе
Был бы независим. Но, увы и ой:

"Что же дальше будет, что же скажут люди?"
А они ведь скажут, в красках и с лихвой.
Много - не по сути, помни - не заткнуть их,
И твоей однажды может стать их хворь.

                                                                                Что же скажут люди? (отрывок)
                                                                                           Автор: Марианна Соул

Глава Недозволенные семейные радости ( Фрагмент )

Она стояла перед ним в обыкновенной своей позе, одну руку положив поперёк груди, другую — уперши в подбородок; но по лицу её так и светились искорки смеха.

Порфирий Владимирыч слегка покачал головой, в знак христианской укоризны.

— Небось Бог Да уж милости прислал? — продолжала Улитушка, не смущаясь предостерегательным движением своего собеседника.

— Всё-то ты кощунствуешь! — не выдержал Иудушка, — сколько раз я и лаской, и шуточкой старался тебя от этого остеречь, а ты всё своё! Злой у тебя язык… ехидный!

— Ничего я, кажется… Обыкновенно, коли Богу помолились, значит, Бог милости прислал!

— То - то вот «кажется»! А ты не всё, что тебе «кажется», зря болтай; иной раз и помолчать умей! Я об деле, а она — «кажется»!

Улитушка только переступила с ноги на ногу, вместо ответа, как бы выражая этим движением, что всё, что Порфирий Владимирыч имеет сказать ей, давным - давно ей известно и переизвестно.

— Ну, так слушай же ты меня, — начал Иудушка, — молился я Богу, и вчера молился, и сегодня, и всё выходит, что как - никак, а надо нам Володьку пристроить!

— Известно, надо пристроить! Не щенок — в болото не бросишь!

— Стой, погоди! дай мне слово сказать… язва ты, язва! Ну! Так вот я и говорю: как - никак, а надо Володьку пристроить. Первое дело, Евпраксеюшку пожалеть нужно, а второе дело — и его человеком сделать.

Порфирий Владимирыч взглянул на Улитушку, вероятно, ожидая, что вот - вот она всласть с ним покалякает, но она отнеслась к делу совершенно просто и даже цинически.

— Мне, что ли, в воспитательный-то везти? — спросила она, смотря на него в упор.

— Ах - ах! — вступился Иудушка, — уж ты и решила… таранта егоровна! Ах, Улитка, Улитка! всё-то у тебя на уме прыг да шмыг! всё бы тебе поболтать да поегозить! А почему ты знаешь: может, я и не думаю об воспитательном? Может, я так… другое что - нибудь для Володьки придумал?

— Что ж, и другое что — и в этом худого нет!

— Вот я и говорю: хоть, с одной стороны, и жалко Володьку, а с другой стороны, коли порассудить да поразмыслить — ан выходит, что дома его держать нам не приходится!

— Известное дело! что люди скажут? скажут: откуда, мол, в головлевском доме чужой мальчишечка проявился?

— И это, да ещё и то: пользы для него никакой дома не будет. Мать молода — баловать будет; я старый, хотя и сбоку припёка, а за верную службу матери… туда же, пожалуй! Нет - нет — да и снизойдёшь. Где бы за проступок посечь малого, а тут, за тем да за сем… да и слёз бабьих, да крику не оберёшься — ну, и махнешь рукой! Так ли?

— Справедливо это. Надоест.

— А мне хочется, чтоб всё у нас хорошохонько было. Чтоб из него, из Володьки-то, со временем настоящий человек вышел. И Богу слуга, и царю — подданный. Коли ежели Бог его крестьянством благословит, так чтобы землю работать умел… Косить там, пахать, дрова рубить — всего чтобы понемножку. А ежели ему в другое звание судьба будет, так чтобы ремесло знал, науку… Оттуда, слышь, и в учителя некоторые попадают!

— Из воспитательного-то? прямо генералами делают!

— Генералами не генералами, а всё - таки… Может, и знаменитый какой - нибудь человек из Володьки выйдет! А воспитывают их там — отлично! Это уж я сам знаю! Кроватки чистенькие, мамки здоровенькие, рубашечки на детушках беленькие, рожочки, сосочки, пелёночки… словом, всё!

                                                                                                       -- из романа Михаила Салтыкова - Щедрина - «Господа Головлёвы»

Ах ! Её милый Августин

Твои поцелуи похожи на розу,
Которая ветром прижата к другой.
Твои поцелуи похожи на грёзу,
На грёзу о жизни какой-то иной …
Лобзанья твои исступлённо лазурю
(Для самоубийцы пленителен гроб …)
Твои поцелуи похожи на бурю!
На бездну! на хаос! на зной! на потоп!

                                                                              Твои поцелуи
                                                                    Автор: Игорь Северянин

«Свинопас» ( Фрагмент )

Вот была радость!

Целый вечер и весь следующий день горшочек не сходил с очага, и в городе не осталось ни одной кухни, от камергерской до кухни простого сапожника, о которой бы они ни знали, что в ней стряпалось.

Фрейлины прыгали и хлопали в ладоши.

— Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики! Мы знаем, у кого каша и свиные котлеты! Как интересно!
— Ещё бы! — подтвердила обер гофмейстерина.
— Да, но держите язык за зубами, я ведь императорская дочка!
— Помилуйте! — сказали все.

А свинопас (то есть принц, но для них-то он был ведь свинопасом) даром времени не терял и смастерил трещотку; когда ею начинали вертеть по воздуху, раздавались звуки всех вальсов и полек, какие только есть на белом свете.

— Но это superbe! / Превосходно (фр.) / — сказала принцесса, проходя мимо. — Вот так попурри! Лучше этого я ничего не слыхала! Послушайте, спросите, что он хочет за этот инструмент. Но целоваться я больше не стану!
— Он требует сто принцессиных поцелуев! — доложила фрейлина, побывав у свинопаса.

— Да что он, в уме? — сказала принцесса и пошла своей дорогой, но сделала два шага и остановилась.

— Надо поощрять искусство! — сказала она. — Я ведь императорская дочь! Скажите ему, что я дам ему по-вчерашнему десять поцелуев, а остальные пусть дополучит с моих фрейлин!
— Ну, нам это вовсе не по вкусу! — сказали фрейлины.

— Пустяки! — сказала принцесса. — Уж если я могу целовать его, то вы и подавно! Не забывайте, что я кормлю вас и плачу вам жалованье! И фрейлине пришлось ещё раз отправиться к свинопасу.

— Сто принцессиных поцелуев! — повторил он. — А нет — каждый останется при своём.

— Становитесь вокруг!— скомандовала принцесса, и фрейлины обступили её, а свинопас стал её целовать.

— Что это за сборище у свиных закуток? — спросил, выйдя на балкон, император, протёр глаза и надел очки. — Э, да это фрейлины опять что-то затеяли! Надо пойти посмотреть.

И он расправил задки своих туфель. Туфлями служили ему старые стоптанные башмаки. Эх ты, ну как он зашлёпал в них!

Придя на задний двор, он потихоньку подкрался к фрейлинам, а те все были ужасно заняты счётом поцелуев,

— надо же было следить за тем, чтобы расплата была честной и свинопас не получил ни больше, ни меньше, чем ему следовало.

Никто поэтому не заметил императора, а он привстал на цыпочки.

— Это ещё что за штуки! — сказал он, увидав целующихся, и швырнул в них туфлей как раз в ту минуту, когда свинопас получал от принцессы восемьдесят шестой поцелуй.

— Вон! — закричал рассерженный император и прогнал из своего государства и принцессу и свинопаса.

Принцесса стояла и плакала, свинопас бранился, а дождик так и поливал на них.

                                                                                                          — из литературной сказки  Ханса Кристиана Андерсена - «Свинопас»

( Фреска художника Бернардо Беллотто - "Вид Пирны от замка Зонненштайн" )