Мама всегда здесь

Тяжёлый материал.

Ночь. Воздушная тревога.
Как страшен мессершмитов вой.
Зенитки наши бьют, но самолётов много -
Нам не заснуть. Идёт неравный бой.
Мы переходим на одну кровать,
А мама к нам садится в ноги,
"Убьют, так вместе, - говорит, - давайте ждать"
Но вот по радио отбой тревоги.
Вдруг братик говорит: "Я есть хочу,
Мам, дай хоть крошечку от завтрашнего пая"
"Тот хлеб на завтра, трогать не могу"
А он всё просит, не переставая:
"А если немец бомбой нас убьёт,
И хлеб останется лежать в буфете?"
А мама: "Ну а если не убьёт,
Где хлеб я вам возьму на завтра, дети?
Тот хлеб на завтра. Не могу. Не дам".
К груди она прижала крепко брата,
И слёзы покатились по щекам.
Как будто перед нами виновата.

                                                               Стихотворение девочки блокадного Ленинграда
                                                                      Автор:  Н.В. Спиридонова (Кулакова)

Глава 4 (отрывок)

Вначале все очень боялись бомбёжек. Едва объявлялась воздушная тревога, как толпы людей с баулами, чемоданами, узлами, одеялами и подушками валили в бомбоубежища и терпеливо, часами, готовы были отсиживаться там, ожидая отбоя.

(Страшные, надрывные, античеловеческие какие-то завывания сирен тревоги и такие весёлые, торжественные, победительные фанфары отбоя… И торжественный, победный голос диктора: «Отбой воздушной тревоги! Отбой воздушной тревоги!» Словно это была последняя воздушная тревога в его жизни.)

Но уже осенью в бомбоубежища спускаться перестали, далеко, хлопотно да и опасно, как выяснилось: из уст в уста передавались страшные истории о людях, засыпанных разбомбленными домами, – о задохнувшихся, об утонувших в извержениях прорвавшейся канализации…

Лучше уж сразу, чем так-то мучиться, – решил народ.

Теперь во время тревоги жильцы просто выходили на лестницу и там сидели, стояли, ждали конца в свете синих ламп (которые якобы не видны были лётчикам сверху).

А ближе к зиме и на лестницы выходить перестали.

Мальчик спал на сундуке в прихожей, и просыпался иногда от далёких бомбовых ударов, и тогда слышал характерный ЗВЕНЯЩИЙ гул немецких самолётов, и свист очередной бомбы, и очередной глухой удар, и ощущал, как дом медленно, трудно пошатывается вперёд - назад всем своим телом, – и засыпал снова, не дождавшись отбоя.

Однажды они с мамой возвращались вместе из райжилотдела и шли по обширному пустырю (по тому самому, по которому мальчик ковылял и сейчас, но тогда они шли в обратном направлении, домой).

Время было примерно это же, и шёл обычный артобстрел, но это не волновало и не беспокоило их – они были вместе, и они шли домой, и у мамы в сумке было вкусненькое – стеклянная баночка с отварной чечевицей.

Они услышали отдалённый разрыв где-то слева, но не обратили на него никакого внимания и успели сделать после него ещё несколько шагов, как вдруг послышался новый незнакомый звук – странный железный нарастающий шелест.

Этот шелест мгновенно надвинулся на них и вдруг прекратился сильным ударом, от которого дрогнула мостовая под ногами, и что-то большое, чёрное, стремительное, возникнув у обочины слева от них, гигантской страшной лягушкой в два тяжёлых (земля каждый раз вздрагивала) прыжка пересекло дорогу в полуметре перед ними, нырнуло в сугроб справа и там, коротко и злобно зашипев, исчезло в снегу.

Они остановились. Мама вся словно окаменела, а мальчик, мгновенно сообразив что к чему, кинулся в сугроб и быстро выволок на свет божий осколок.

Осколок был мировой – огромный, чёрный - синий - жёлтый, переливающийся цветами побежалости, колючий, тяжёлый и ещё горячий. Это был осколок высокой ценности!

Но мама отобрала его у мальчика и с ненавистью забросила снова в сугроб.

Маме никогда не нравилась эта, осенью появившаяся у мальчишек (которые были тогда ещё все живы и даже не слишком голодны) повальная страсть собирать и коллекционировать разные осколки. Они немножко повздорили с мамой из-за этого осколка…

Но что было бы, если бы они успели сделать ещё один шаг – до разрыва, до железного шелеста, до первого удара по земле?

Всего один шаг!..

Конечно, осколок не убил бы их сразу, но он переломал бы им ноги, обоим… А это тоже была бы смерть, только медленная.

***

Когда мальчик ворвался в ту комнату «жилотдела», где обычно находилась мама, мамы там не было – на её месте, укутанная во множество платков, сидела незнакомая белёсая старуха.

Мальчик спросил и не услышал своего голоса. Старуха поглядела на него провалившимися глазами, покачала шерстяным кочном своих платков: «Нет, – сказала она. – Давно уж как ушла…»

Мальчик знал это и раньше, мальчик ждал этого с самого начала, но всё равно у него случилось что-то вроде выпадения памяти.

Он больше не запомнил ничего – до того момента, как оказался на Финляндском проспекте и обнаружил, что решил, оказывается, пройти к дому через дворы.

Какая-то надежда, видимо, продолжала в нём жить. Тлела. Побуждала двигать ногами. Что-то ещё и зачем-то решать… Может быть, эта надежда и была сама жизнь?

Солнце пока не зашло за дома, но длинные тени легли на белый снег, и от этого, казалось, стало ещё холоднее.

Он прошёл через дворы, и никто не встретился ему там, снег здесь превратился в жёлтые наледи мочи, чёрные головешки заледеневшего кала рассыпаны были повсюду, так что невозможно было выбрать, куда ступить.

Он и не выбирал. Ему было всё равно.

Вдруг он вспомнил женщину с жёлтым лицом и красный кулёк рядом с нею – вспомнил, что на обратном пути увидел их снова, с ними всё было по-прежнему, только кулёк уже больше не шевелился. Это была его судьба… его ближайшее будущее…

Он был уже рядом с дверью чёрного хода, когда откуда-то справа – из заброшенной прачечной?

– наперерез ему, неестественно быстро (в этом городе люди не умеют перемещаться так быстро) надвинулся чёрный, очень страшный и очень опасный человек – в тулупе с поднятым воротником, шапка – со свободно болтающимися ушами, а в руке – топор, и этот топор он нёс, выставив его перед собой, словно хотел сунуть его кому-то в лицо…

И совершенно ясно было, что в лицо – мальчику.

Кому же ещё? Больше вокруг никого и не было.

Мальчик замер и обмер.

Человек был уже рядом с ним и над ним – убийца с оскаленными зубами, в круглых очках, страшный, и самое страшное было, что из оскаленного рта у него пар – не шёл…

Мальчик упал на спину.

Он ещё падал, когда с головой убийцы вдруг что-то произошло.

Голова у него стала вдруг расти, раздаваться во все стороны, красные трещины появились в морщинистом лице, слетели с носа и куда-то пропали очки, лицо раскололось, брызнуло в стороны красным, жёлтым, белым – и мальчик перестал видеть…

Очнувшись, он обнаружил над собой старуху, закутанную так, что ни глаз, ни лица вообще у неё не было, а только торчали из тёмной дыры между шерстяным платком и заиндевелым воротником какие-то рыжие клочья.

Старуха эта тыкала в него палкой с резиновым наконечником и бубнила въедливо: «Вставай давай… Живой? Так и вставай тогда… Сам вставай, сам… подымайся…»

Он поднялся кое - как, держась за стену, и, пока он поднимался, рядом образовался ещё один закутанный человек – то ли старик, то ли ещё одна старуха, но с ведром, и эти двое принялись невнятно и в то же время визгливо обмениваться бессмысленными фразами.

У них получалось из разговора так, что вот, пожалуйте вам, вышел человек во двор дров наколоть, а его осколком и срезало – голову совсем оторвало, осколком этим, ничего не осталось…

Страшный человек лежал тут же, на спине, раскинув руки с окостенелыми голыми пальцами, и топор его валялся неподалёку среди жёлтых разводов заледеневшей мочи и замёрзших какашек… а головы у него действительно теперь совсем не было – какой-то белёсо - кровавый, мокро поблескивающий блин был у него вместо головы…

Старухи всё продолжали скрежетать и бормотать, их сделалось уже трое – третья была с красной повязкой.

Мальчик хотел сказать им, что всё было не так: не было никакого осколка и, главное, человек этот вышел не дрова колоть (где вы здесь видите дрова?), он вышел меня убить и съесть, он – людоед…

Но ничего этого мальчик говорить не стал, он вспомнил про маму и бросился в дверь чёрного хода, под лестницу, на заледенелый кафель вестибюля, и там, как в прекрасном волшебном сне, увидел маму, бегущую от парадной двери к нему навстречу…

И весь этот мёртвый, гнусный, безжалостный, загаженный, злобно - равнодушный и остервенело - оскаленный мир – стал сразу же нежен, ласков и бесконечно прекрасен…

Главу о блокадном мальчике он закончил примерно так.

Уже поздний вечер. Тьма. Тишина. Потрескивают и свистят угли в плите. Тепло. Вздрагивает слабенький огонёк коптилки.

Мальчик сидит на своём месте за кухонным столом, смотрит в этот огонёк, ни о чём не думает и очень медленно, по одной штучке за раз, ест варёные соевые бобы, положенные в блюдечко перед ним.

Подолгу жуёт. Чмокает. Он прекрасно знает, что жевать надо с закрытым ртом, но нарочно жуёт с открытым – так гораздо вкуснее.

Мама сидит тут же, рядом, справа. Мальчик не видит её, он смотрит на жёлтенький язычок коптилки, но он знает, что она здесь, а значит, всё – хорошо, и будет хорошо, и нет ни страха, ни мрака, ни смерти в этом мире…

«Он счастлив. Он вообще – счастливый мальчик. Ведь он ничегошеньки не знает – ни плохого, ни хорошего.

            из научно - фантастического романа Бориса Стругацкого (опубликованного  под псевдонимом С. Витицкий) - «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики»

И было честное слово

Я жил, любил, размахивал мечом…
А годы шли, и каждый день и час -
Она стояла за моим плечом,
Сверля затылок взглядом чёрных глаз.

Я делал вид, что мне всё нипочём,
Что девять жизней у меня запас,
Глядел вперёд и вверх, за окоём… (*)
Сегодня обернулся в первый раз.

… Милее губ невесты молодой,
От страсти изнывая и томясь,
Воронка, пропасть, алчное ничто,
Зовущий чёрный трепетный цветок,
Как сам соблазн, притягивает нас.

                                                                      Цветок погибели
                                                              Автор: Никита Кардашёв
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Глядел вперёд и вверх, за окоём - «Окоём» — устарелое поэтическое слово, которое означает «пространство, которое можно окинуть взглядом», «горизонт».
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

ЕСЛИ БЫ БОЛЕЗНИ БЫЛИ ЛЮДЬМИ ПО ВЕРСИИ НЕЙРОСЕТИ

! в тексте встрачаются неприятные, в физиологическом отношении, моменты !

— Доктор, позволь мне умереть.

Я оглядываюсь; никто этого не слышал; родители стоят молча, понурясь и ждут моего приговора; сестра принесла стул для саквояжика.

Я открываю его и роюсь в инструментах; мальчик поминутно тянется ко мне рукой с кровати, напоминая о своей просьбе; я беру пинцет, проверяю его при свете свечи и кладу обратно.

«Да, — думаю я в кощунственном исступлении, — именно в таких случаях приходят на помощь боги, они посылают нужную тебе лошадь, а заодно впопыхах вторую, и уже без всякой нужды разоряются на конюха...»

И только тут вспоминаю Розу; что делать, как спасти её, как вытащить из-под этого конюха — в десяти милях от дома, с лошадьми, в которых сам чёрт вселился?

С лошадьми, которые каким-то образом ослабили постромки, а теперь неведомо как распахнули снаружи окна; обе просунули головы в комнату и, невзирая на переполох во всём семействе, разглядывают больного. «

Сейчас же еду домой», — решаю я, словно лошади меня зовут, но позволяю сестре больного, которой кажется, что я оглушён духотой, снять с меня шубу.

Передо мной ставят стаканчик рому, старик треплет меня по плечу — столь великая жертва даёт ему право на фамильярность.

Я качаю головой; от предстоящего разговора с этим утлым старичком меня заранее мутит; только поэтому предпочитаю я не пить.

Мать стоит у постели и манит меня; я послушно прикладываю голову к груди больного, — между тем как одна из лошадей звонко ржёт, задрав морду к потолку, — и мальчик вздрагивает от прикосновения моей мокрой бороды.

Всё так, как я и предвидел: мальчик здоров, разве что слегка малокровен, заботливая мамаша чересчур усердно накачивает его кофе; тем не менее он здоров, следовало бы тумаком гнать его из постели.

Но я не берусь никого воспитывать, пусть валяется! Я назначен сюда районными властями и честно тружусь, можно даже сказать — через край. Хоть мне платят гроши, я охотно, не щадя себя, помогаю бедным.

А тут ещё забота о Розе, мальчик, пожалуй, прав, да и мне впору умереть.

Что мне делать здесь этой нескончаемой зимой?!

Лошадь моя пала, и никто в деревне не одолжит мне свою. Приходится в свинарнике добывать себе упряжку; не подвернись мне эти лошади, я поскакал бы на свиньях.

Вот как обстоит дело! Я киваю семейству.

Они не знают о моих горестях, а расскажи им — не поверят.

Рецепты выписывать нетрудно, трудно сговориться с людьми.

Что ж, пора кончать визит, снова меня зря потревожили, ну да мне не привыкать стать, при помощи моего ночного колокольчика меня терзает вся округа, а на этот раз пришлось поступиться даже Розой, этой милой девушкой, — сколько лет она у меня в доме, а я её едва замечал — нет, эта жертва чересчур велика, и я пускаю в ход самые изощрённые доводы, чтобы как-то себя урезонить и не наброситься на людей, которые при всём желании не могут вернуть мне Розу.

Но когда я захлопываю саквояжик и кивком прошу подать мне шубу, между тем как семейство стоит и ждёт — отец обнюхивает, стаканчик рома, он всё ещё держит его в руке, мать, по-видимому глубоко разочарованная — но чего, собственно, хотят эти люди? — со слезами на глазах кусает губы, а сестра помахивает полотенцем, насквозь пропитанным кровью, — у меня возникает сомнение, а не болен ли в самом деле мальчик?

Я подхожу, он улыбается мне навстречу, словно я несу ему крепчайшего бульону, — ах, а теперь заржали обе лошади, возможно, они призваны свыше наставить меня при осмотре больного — и тут я вижу: мальчик действительно болен.

На правом боку, в области бедра, у него открытая рана в ладонь величиной.

Отливая всеми оттенками розового, тёмная в глубине и постепенно светлея к краям, с мелко - пупырчатой тканью и неравномерными сгустками крови, она зияет, как рудничный карьер.

Но это лишь на расстоянии.

Вблизи я вижу, что у больного осложнение. Тут такое творится, что только руками разведёшь.

Черви длиной и толщиной в мизинец, розовые, да ещё и вымазанные в крови, копошатся в глубине раны, извиваясь на своих многочисленных ножках и поднимая к свету белые головки.

Бедный мальчик, тебе нельзя помочь!

Я обнаружил у тебя большую рану; этот пагубный цветок на бедре станет твоей гибелью.

Всё семейство счастливо, оно видит, что я не бездействую; сестра докладывает это матери, мать — отцу, отец — соседям, видно, как в лучах луны они на цыпочках, балансируя распростёртыми руками, тянутся в открытые двери.

— Ты спасёшь меня? — рыдая, шепчет мальчик, потрясённый ужасным видом этих тварей в его ране.

Таковы люди в наших краях.

Они требуют от врача невозможного.

Старую веру они утратили, священник заперся у себя в четырёх стенах и рвёт в клочья церковные облачения; нынче ждут чудес от врача, от слабых рук хирурга.

Что ж, как вам угодно, сам я в святые не напрашивался; хотите принести меня в жертву своей вере — я и на это готов; да и на что могу я надеяться, я, старый сельский врач, лишившийся своей служанки?

Все в сборе, семья и старейшины деревни, они раздевают меня; хор школьников во главе с учителем выстраивается перед домом и на самую незатейливую мелодию поёт:

Разденьте его, и он исцелит,
А не исцелит, так убейте!
Ведь это врач, всего лишь врач...

И вот я перед ними нагой; запустив пальцы в бороду, спокойно, со склонённой головою, гляжу я на этих людей.

Ничто меня не трогает, я чувствую себя выше их и радуюсь своему превосходству, хоть мне от него не легче, так как они берут меня за голову и за ноги и относят в постель.

К стене, с той стороны, где рана, кладут меня.

А потом все выходят из комнаты; дверь закрывается; пение смолкает; тучи заволакивают луну; я лежу под тёплым одеялом; смутно маячат лошадиные головы в проёмах окон.

— Знаешь, — шепчет больной мне на ухо, — а ведь я тебе не верю. Ты такой же незадачливый, как я, ты и сам на ногах не держишься. Чем помочь, ты ещё стеснил меня на смертном ложе! Так и хочется выцарапать тебе глаза.
— Ты прав, — говорю я, — и это позор! А ведь я ещё и врач! Что же делать? Поверь, и мне нелегко.
— И с таким ответом прикажешь мне мириться? Но такова моя судьба — со всем мириться. Хорошенькой раной наградили меня родители; и это всё моё снаряжение.

— Мой юный друг, — говорю я, — ты не прав; тебе недостаёт широты кругозора. Я, побывавший у постели всех больных в нашей округе, говорю тебе — твоя рана сущий пустяк: два удара топором под острым углом. Многие бы с радостью подставили бедро, но они только смутно слышат удары топора в лесу и не приближаются.
— Это в самом деле так или я брежу? Ты не обманываешь больного?
— Это истинная правда; возьми же с собою туда честное слово сельского врача.

                                                                                                                                                        из рассказа Франца Кафки - «Сельский врач»

( кадр из фильма «Дневник сельского священника» 1950 )

Палаты !! для Шах - Задэ с окном на солнечную сторону

Солнце поднималось всё выше и выше. Кустик полыни застыл метёлочкой, не отбрасывая от себя тени. Промелькнула ящерица, царапая песок коготочками, и вновь всё замерло, погрузившись в густую жаркую тишину, только под тяжёлыми ботинками Сухова равномерно шуршал песок.

                                                          -- Рустам Ибрагимбеков, Валентин Ежов - киноповесть «Белое солнце пустыни» (Цитата)

Меня разбудила кукуха
Примерно в 5:30 утра,
Сказала:"Прости, брат Петруха,
Пора мне лететь со двора!"

Спросони я как-то не понял,
Чего она там говорит.
"Оставь меня, птаха, в покое,
Не видишь, хозяюшко спит!"

Ну так и заснул перманентно,
Хотя и не ведаю - "КАК"?
Проснулся я, уно - моменто!
"7:30" - дрожало в руках.

Дрожали и руки, и ноги,
И даже домашняя жизнь,
Проснулся в поту алкоголик:
"Что, утро? Ну значит держись!"

Держись за оборванный воздух,
Держись за написанный стих,
Пока не заметишь, что возле
Сидит окровавленный псих.

Немного согревшись зарядкой,
Я понял, что псих этот - я!
И в зеркало глянул украдкой,
А там - молодая семья!

                                                             Кукуха (отрывок)
                                                  Автор: Василий Городничий

Сделали просто, как ребёнка

Когда умирал дурачок
Вокруг его смертного ложа
Рыдали красивые бабы
В одеждах красивых тоже
Шли они серой шеренгой
Понурые такие
Печальные как собаки
Смиренные как монахини
Обнимали его колени
Целовали кончики пальцев
Обращались к нему
Говорили, чтоб не умирал
И каждая пыталась урвать хотя бы глоток
Последнего его дыхания или прядь волос
Или чего другого, такого, чего - нибудь
При этом они страшно толкались,
Ругались и спорили
И вот когда их скопилось
Достаточное количество
Отворил он синие веки
Улыбнулся накрашенным ртом
И он сказал: «Heil Hitler!
Давно не виделись
Вы ждёте последнего слова
Сейчас я его скажу
Моя самая славная шутка
Мой самый весёлый секрет
Заключается в том, что я
Никогда никого не любил»
Тут поднялось волнение
И ропот, но дурачок
На ложе приподнялся
И крикнул строго: «Молчать!
Братья мои и сестры
Слушайте, знайте, я –
Сам себе нож вострый
Я сам себе змея
Себя располосую
До мяса, до крови
А после поцелую
То место, что болит
А как же себя не любить?
Как же себя не жалеть?
Если я сам себе Бог, бич
Если я сам себе плеть

                                                   Муз. комп. - «Дурачок»  (отрывок)
                                                    Исполнитель: гр. «The Matrixx»

Парень застукал свою мать с любовником

Глава 9. Лжецы (Фрагмент)

Отпуск барона приходил к концу, и надо было торопиться.

Они понимали, что сломить ожесточенное упорство мальчика невозможно, и решились на последнее, самое постыдное средство, чтобы хоть на час, на два избавиться от его деспотического надзора.

– Сдай эти заказные письма на почту, – сказала мать Эдгару. Они стояли в вестибюле, барон у подъезда нанимал фиакр.

Эдгар с недоверием взял письма; незадолго до того он заметил, что один из слуг что-то говорил матери. Уж не затевают ли они что - нибудь против него? Он медлил.

– Где ты будешь меня ждать?
– Здесь.
– Наверное?
– Да.
– Только не уходи! Значит, ты будешь ждать меня здесь, в вестибюле, пока я не вернусь?

В сознании своего превосходства он уже говорил с матерью повелительным тоном. Многое изменилось с позавчерашнего дня.

Он отправился с письмами на почту. В дверях он столкнулся с бароном и в первый раз за последние два дня заговорил с ним:

– Я только сдам эти два письма. Мама будет ждать меня. Пожалуйста, без меня не уходите.

Барон быстро прошмыгнул мимо.

– Да, да, мы подождём.

Эдгар бегом побежал на почту.

Ему пришлось ждать: какой-то господин, стоявший перед ним, задавал десятки скучных вопросов.

Наконец, он исполнил поручение и, зажав квитанции в руке, помчался обратно. Он поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как барон и его мать отъезжали от гостиницы.

Эдгар пришёл в бешенство. Он чуть было не схватил камень, чтобы швырнуть им вслед.

Улизнули - таки от него! И как подло, как низко они врали! Он уже знал со вчерашнего дня, что его мать лжёт. Но что она могла с таким бесстыдством нарушить данное ею обещание, убило в нём последние остатки доверия к ней.

Он перестал понимать жизнь с тех пор, как увидел, что слова, за которыми он до сих пор предполагал действительность, лопаются, точно мыльные пузыри. Но что это за страшная тайна, которая доводит взрослых до того, что они лгут ему, ребёнку, и убегают, словно воры?

В книгах, которые он читал, люди убивали и обманывали, чтобы добыть деньги, или могущество, или царство.

А тут какая причина? Чего они хотят, почему они прячутся от него, что пытаются скрыть непрерывной ложью?

Он ломал голову над этой загадкой, смутно чувствуя, что их тайна – ключ к замку его детства; овладеть им – значит стать взрослым, стать, наконец, мужчиной.

Ах, только бы узнать её! Но думать он не мог. Его душил гнев, что они ускользнули от него, и мысли путались, словно он был в бреду.

Он побежал к лесу и там, в спасительном сумраке, где его никто не видел, дал волю слезам.

– Лжецы, собаки, обманщики, подлецы!

– Ему казалось, что, не выкрикни он эти слова, они задушат его.

Гнев, нетерпение, досада, любопытство, беспомощность и обиды последних дней, подавляемые незрелой волей ребёнка, возомнившего себя взрослым, вырвались наружу и излились слезами.

Это были последние слёзы его детства, в последний раз он плакал навзрыд, как плачут женщины, с наслаждением и страстью. Он выплакал в этот час неистового гнева и доверчивость, и любовь, и простодушное уважение – всё своё детство.

Мальчик, вернувшийся в гостиницу, был уже не тот, который плакал в лесу.

Он не волновался и действовал обдуманно.

Прежде всего он пошёл к себе в комнату и тщательно вымыл лицо и глаза, не желая доставить им удовольствие видеть следы его слёз. Затем он разработал план, как свести с ними счёты.

Он ждал терпеливо, с полным спокойствием.

В вестибюле было довольно людно, когда коляска с беглецами остановилась у подъезда. Несколько мужчин играли в шахматы, другие читали газеты, дамы болтали.

Тут же, не шевелясь, сидел бледный мальчик с вздрагивающими веками.

Когда его мать и барон вошли и, несколько смущённые тем, что сразу наткнулись на него, уже собрались пробормотать приготовленную отговорку, он спокойно пошёл им навстречу и сказал вызывающим тоном:

– Господин барон, мне надо кое - что сказать вам.

Барон явно растерялся. Он чувствовал себя в чём-то изобличённым.

– Хорошо, хорошо… после, подожди.

Но Эдгар, повысив голос, сказал внятно и отчётливо, так, чтобы все кругом могли расслышать:

– Я хочу поговорить с вами сейчас. Вы поступили подло. Вы мне солгали. Вы знали, что мама ждёт меня, и вы…

– Эдгар! – крикнула его мать, заметив, что все взоры обращены на неё, и бросилась к сыну.

Но мальчик, видя, что мать хочет заглушить его слова, вдруг пронзительно прокричал:

– Я повторяю вам ещё раз: вы нагло солгали, и это низко, это подло!

Барон побледнел. Все смотрели на них, кое - кто засмеялся.

Мать схватила дрожавшего от волнения мальчика за руку: – Сейчас же иди к себе, или я поколочу тебя здесь, при всех! – прохрипела она.

Но Эдгар уже успокоился. Он жалел о своей вспышке и был недоволен собой: он хотел говорить с бароном спокойно, но гнев оказался сильнее его воли. Не торопясь, он направился к лестнице.

– Простите, барон, его дерзкую выходку. Вы ведь знаете, какой он нервный, – пробормотала его мать, смущённая насмешливыми взглядами присутствующих. Больше всего на свете она боялась скандала и сейчас думала только о том, как бы соблюсти приличия.

Вместо того, чтобы сразу уйти, она подошла к портье, спросила, нет ли писем и ещё о каких-то пустяках и только после этого, шурша платьем, поднялась наверх, как будто ничего не случилось.

Но за её спиной слышался шёпот и сдержанный смех.

На лестнице она замедлила шаги. Она всегда терялась в серьёзные моменты и в глубине души боялась предстоящего объяснения.

Вины своей она отрицать не могла, и, кроме того, её пугал взгляд мальчика – этот новый, чужой, такой странный взгляд, перед которым она чувствовала себя бессильной.

Из страха она решила действовать лаской, ибо знала, что в случае борьбы озлобленный мальчик оказался бы победителем.

                                                                    из психологической  новеллы австрийского писателя Стефана Цвейга - «Жгучая тайна»

( кадр из фильма «Три метра над уровнем неба» 2010 )

Когда к сожалению (а для мальчика к счастью) нарвался на ту .. ту - ту

Перья распушил, раздухарился.
Видеть это всё смешно, ей Богу!
Ты с маршрутом как? Определился?
Или подсказать тебе дорогу?

Странно, что тебя не посылали
далеко, быстрее и надолго.
Странно, что ни разу не сказали: -
"Да пошёл ты... Скатертью дорога."

Если ты хамишь, то жди отдачи.
Можешь мне конечно и не верить -
только ты получишь то на сдачу,
что вокруг себя успел посеять.

Можешь продолжать быть деспотичным,
продолжать быть резким, грубым, колким.
Ты в своей никчёмной жизни личной
умудрился жизнь испортить скольким?

Не на ту нарвался. Вот досада!
Растерялся. Сбой системы полный.
Научись вести себя как надо
и веди себя в пределах нормы.

Страшно, что таких полно повсюду.
Ты меня не трогай, провокатор.
Я с тобой миндальничать не буду.
Знаешь, я прекрасный навигатор.

                                                                  Обращение к хаму
                                                               Автор: Юлия Пугачёва

Глава 2 Условия воспитания ( Фрагмент )

Есть искусство писать книги, и есть наука об искусстве писать книги – литературоведение.

Есть искусство играть на сцене, и есть наука об этом искусстве – театроведение.

Есть искусство воспитания – и есть наука об этом искусстве, педагогика.

Стопроцентная наука о стопроцентном искусстве, но с одним отличием от точных наук: как у всякой науки об искусстве, её язык тоже должен быть приближен к искусству.

Педагоги, стараясь быть «научными», пытаются иногда обойтись без неточных понятий – любовь, сердце, – но без них ничего нельзя ни объяснить, ни предсказать, и наука перестаёт быть наукой.

Точным языком о воспитании не скажешь – получается ненаучно.

Наоборот, когда мы говорим об искусстве воспитания ненаучным языком, мы ближе к правде и, следовательно, ближе к науке.

Все науки стремятся к безличному, общему, а педагогика безличной быть не может, её нет вне личности.

Все науки бесстрастны, а бесстрастная педагогика ненаучна.

Вот почему воспитанием всегда занимались не просто педагоги, но педагоги - писатели и педагоги - публицисты:

Коменский, Руссо, Песталоцци, Ушинский, Л.Толстой, Макаренко, Крупская, Корчак, Сухомлинский.

Три главные педагогические книги XX века называются

«Педагогическая поэма», «Как любить детей», «Сердце отдаю детям».

Поэма, любовь, сердце…

2

Многим людям, в том числе и учёным, кажется, будто наука о воспитании детей в семье – та же самая наука, что и о воспитании в школе, а учитель – специалист и в домашнем воспитании.

Но, оказывается, всё не так.

Педагогика – наука об искусстве воспитания детей, но не всех, а только чужих.

Когда же дело доходит до собственных детей, то всякая наука вроде бы кончается и начинается неизвестно что.

Даже у самых прекрасных учителей бывают никудышные дети – не видали?

В таких случаях осуждающе говорят: своих детей воспитать не умеет, а за чужих берётся!

Но много ли хирургов делали операции на собственном сердце?

                                                                                              из книги Симона Львовича Соловейчика - «Педагогика для всех»

( кадр из фильма «Курьер» 1986 )

О ватерклозетах .. сидя.. и за столом

Что-то я не понимаю
Ничего в тумане дней.
В сентябре и даже в мае
Всё темней и холодней.

Всё раскидано по кругу,
Всё в себе уже самом.
Не расскажешь даже другу
Ни об этом, ни о том.

Ни просветов, ни пророчеств,
Ни в конце стакан воды.
Тусклых белых одиночеств
Бесполезные ряды.

Лишь казённый ватеркло́зет
Мудр и бледен как кощей.
Всякий кто на нём елозит,
Ощущает суть вещей.

Ватерклозет как основа,
Как могучий монумент,
И не нужно ему слова,
Новостных не нужно лент.

Не по слухам, по примете,
А по факту, головой,
Знает лучше всех на свете
Кто ты есть сейчас такой.

                                                     Ватерклозет (отрывок)
                                                       Автор: Виктор Зарх

1 В.П. Антибиотик про мочилово в сортире Бандитский Петербург 3 фрагмент

Дым и пар вырывались через приоткрытую дверь. Лицо Николая Павловича покраснело, на лбу выступили капли пота. Он уже снял с себя наружную одежду и сидел в предбаннике в нижней рубахе поверх корсета.

Выглянул в узкое окошечко. Монахи стояли вокруг бани скорбной стеной, впереди других чернел настоятель и безмолвно шевелил серыми губами, по-видимому, молился. Рядом с ним стояли навытяжку два жандарма.

Государь закатал рубаху и попытался сам расстегнуть корсет из китового уса, который носил при людях и особенно в поездках. Но пальцы не слушались, и корсет никак не расстёгивался.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (открывая дверь в баню). Хватит топить, подойди-ка сюда!..

Он обращался к мальчишке - иноку, который лил на раскалённые камни желтоватую жидкость из большой бутыли. Камни дымились. Тесное пространство бани было в чаду.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Что льёшь?

Мальчишка безмолвно смотрел на него, раскрыв рот.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Ты что, никогда не видал голого солдата? Корсет расстегнуть можешь?

Он повернулся к мальчишке спиной, по-прежнему держа рубаху поверх бёдер, но не снимая её.

Мальчишка увидел лопатки, покрытые слоем жира. Многочисленные родинки, спускавшиеся от плеч к корсету. Кожа была бело - розовой, почти атласной.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Там должны быть крючки и петли. Расстегни их!..

В голосе его звучало царское повеление. Мальчишка бережно коснулся драгоценной спины. Попытался расстегнуть один крючок, но рука соскочила, защемив крючком драгоценную кожу.

Николай Павлович не сдержался и дал мальчишке по рукам. Тот неожиданно стал защищаться и слегка задел открытой ладонью руки государя.

Тот, перестав драться, посмотрел мальчишке в глаза… Их взгляды встретились. Государь прочёл в глазах инока отчаяние загнанного зверя.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Мандта позови. Или кого - нибудь из охраны.

Мальчишка попятился, по-прежнему держа руки на весу для защиты. Открыл спиною дверь. Оступаясь, побежал к людям, стоявшим в оцеплении.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (на французском, самому себе). Полный идиот!

Принюхался к бутыли, из которой мальчишка лил жидкость на камни. Смочил жидкостью руки и понюхал.

Дверь приоткрылась, в неё заглянул запыхавшийся человек с кожаным саквояжем, напоминавший титулярного советника. Лысина его была тщательно зачёсана редкими волосами.

Л е й б - м е д и к (на немецком). Я запрещаю вам это, ваше величество!

Он начал руками разгонять пар, скопившийся в предбаннике.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (на немецком). Понюхай, Мандт, что это такое?

Он имел в виду бутыль. Лейб - медик наклонился к бутыли, заглянул в узкое горлышко и шумно втянул в себя воздух.

Л е й б - м е д и к. По-моему, хлебный квас.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. А по-моему, что-то более крепкое.

Л е й б - м е д и к. То и другое вам непозволительно. Кровь может прилить к голове.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. А баня?

Л е й б - м е д и к. Ни в коем случае.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Тогда хоть корсет расстегни. Мне это и будет отдых.

Оба говорили на немецком. Мандт умело расстегнул корсет и положил его на деревянную лавку, сев рядом. Николай Павлович откинулся на лавке, прислонившись спиной к стене.

Л е й б - м е д и к. Здесь очень душно и жарко. Вам нужно уходить.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Но они догадаются, что я не мылся.

Л е й б - м е д и к. А мы им не скажем.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Тогда хоть воду вылей из вёдер, чтоб они слышали.

Мандт вошёл в баню. Вылил на пол сначала одно ведро воды, потом другое.

Со двора раздалось молитвенное пение настоятеля. Значит, на улице услыхали, что государь моется.

Мандт возвратился в предбанник. Николай Павлович по-прежнему сидел на лавке, прислонившись спиной к стене. На лбу его выступила крупная испарина.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (слабым голосом). Мне что-то не по себе… Умираю!

… Его голова напоминала голову медузы Горгоны. Волосы были толстыми и пульсировали. Лицо сделалось бледным, как у статуи в Зимнем дворце.

К голове государя были приставлены пиявки. В коридоре послышались чьи-то шаги.

Г о л о с  А л е к с а н д р а  Х р и с т о ф о р о в и ч а (из-за двери). Ваше величество! Они говорят, что всё готово. Зовут на вечернюю трапезу.

Л е й б - м е д и к. Я бы не советовал.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Скажи, что скоро буду. (Мандту.) Снимай!

Лейб - медик осторожно снял пиявку с одного виска, потом отодрал от другого. Протёр виски спиртом, намазал розовым маслом…

Л е й б - м е д и к (на немецком). Ваша добросовестность в исполнении своих обязанностей изумляет.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч (на немецком). Я всего лишь простой солдат.

Л е й б - м е д и к. И кто же вам приказывает?
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Долг и присяга.

Л е й б - м е д и к. Скорее, вам приказывают обстоятельства.
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Это одно и то же. (Он задумчиво посмотрел на пиявки, раздувшиеся от его собственной крови.) Кто в этой стране самый несвободный человек?

Л е й б - м е д и к. Не могу знать, ваше величество...
Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Этот человек – я.

… Он вошёл в трапезную бледный, но не держась за Мандта, который шёл рядом. Перекрестился на иконы, занял своё место во главе стола, всё пространство которого занимала диковинная рыба с усами и рожками на круглой башке – та самая, которую поймал Иван Семёнович.

Н а с т о я т е л ь. Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою, исполняеши всяко животна благоволения. Аминь.

Все сели за стол.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (слабым голосом). Что за рыба диковинная? Никогда такой не видел.
Н а с т о я т е л ь. Водится в здешних водах. К приезду вашего величества Бог послал.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Как называется?

Н а с т о я т е л ь (с ужасом глядя на писаря). Как называется?
П и с а р ь (с важным видом). Монструс экзоссе.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч (на французском, адъютанту). Положи мне, Анри, маленький кусочек этого монструса.

Адъютант осторожно отрезал от рыбы небольшой кусочек средней тяжести и положил на тарелку государю.

Все сидели как на иголках. Настоятель был бледнее стены.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. А ты зря, граф, не пошёл в здешнюю баню. Будто десяток лет сбросил…

Поскольку государь говорил неправду, голос его звучал не очень уверенно.

А л е к с а н д р  Х р и с т о ф о р о в и ч. Вы же знаете, ваше величество, что я исповедую европейские ватерпринципы. Русские бани скоро совсем уйдут.

Николай Павлович ковырнул вилкой в тарелке. Положил кусочек в рот. Медленно прожевал. На лице его отобразилось сдержанное изумление. Рыба была очень странного вкуса.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Ватерклозет – вещь удобная. Но я не могу себе представить Россию с одними ватерклозетами. Что будет с моим народом при подобном порядке вещей?
А л е к с а н д р  Х р и с т о ф о р о в и ч. Вместо народа будут инженеры. Учёные. Адвокаты.

Он говорил не совсем серьёзно. Но на последнем слове государь бросил вилку на стол и шутки не оценил. Все сидевшие в трапезной почувствовали: граф ляпнул что-то не то.

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Скажи, святой отец, нужны ли нам адвокаты?

Он обращался к настоятелю. У того затряслись губы от ужаса.

Н а с т о я т е л ь. Ни Боже мой!..

Н и к о л а й  П а в л о в и ч. Вот, граф, послушай этого мощного старика!

                                                                                                                                                      Монах и бес. Сценарий (отрывок)
                                                                                                                                                                 Автор: Юрий Арабов

( кадр из телесериала «Бандитский Петербург» 2000 - 2007 )

Течёт шампанское рекою ... ( © )

Целой жизни мало, Чтобы ждать тебя. Моя жизнь пропала, Если нет тебя. Ты в краю далёком Не забудь меня. Где бы ни был ты, Я тебя жду.
                                                                                                                                            -- Муз. комп. «Шербурские зонтики» (Фрагмент)

Все горы, реки и леса,
Проснулись ото сна.
Растаял снег и наконец,
Опять пришла весна.
На берегу реки стоит,
Старинный городок.
В том городке живёт старик,
В часах он был знаток.
И каждый день из года в год,
Он в башне городской.
Часам древнейшим жизнь даёт,
Умелою рукой.
С маслёнкой смазывает он,
Механику часов.
Увидев не исправности
Их, дед, чинить готов.

Но вот пришёл последний миг,
Жизни не простой.
Стал умирать седой старик,
В башне городской.
Увидел смерть с косой свою,
К нему она пришла.
И сделку предложив ему.
Сто златых принесла,
А сделка заключалось в том,
Чтоб золото раздать.
Душами, она будет свой,
Смертельный список заполнять.

Как золото раздаст он то ,
Вся жизнь начнётся вновь,
И молодость придёт его,
Все прелести часов.
Дед, правой своей рукой,
Всё должен подарить,
И людям, в руку левую
Монеты положить.
Лишь выносить по пять монет,
Можно каждый день.
Их все раздав в один момент,
Скрыться должен в тень.

И согласился часовщик,
На сделку тёмных сил.
На улицу седой старик,
По пять монет носил.
И отдавал он злато всем,
Как говорила смерть.
И люди умирали те,
От проклятых монет.

Но вот последняя монета,
Лежит в руке его.
От радости подкинув в верх,
Поймал он левою рукой её.

Явилась смерть к нему опять,
С косою поперёк.
Не смог её старик унять,
И жизнь он не сберёг.
Забрала смерть его с собой,
В зловещею тюрьму.
И список завершила свой,
Дедка сослав во тьму.

                                                         Часовщик
                                              Автор: Федяев Михаил

( кадр из фильма «Звезда пленительного счастья» 1975 )

Как ему, мальчишке, к абрикосу перебраться ?

Как ему, мальчишке, к абрикосу перебраться ? - Культурная отсылка. ))

Ох, люблю я абрикосы -
Как в варенье, так и просто!
И сухую курагу
Класть во всю еду могу.

Крупную люблю черешню.
Зреет та порою вешней.
Сладкая до помраченья!
Свежей ем я - не варенье.

Обожаю виноград.
Но не всякий, не подряд -
Только тот, что без костей.
Ну, кишмиш, сказать верней.

И чтоб чёрный, не зелёный.
Выбираю сорт я оный.
Не люблю зато изюм
(Не властитель моих дум!).

Ведь его кладут повсюду.
Подают к любому блюду.
Надоел за много лет.
И изыска в нём уж нет.

Привязалась я к хурме.
Пусть язык не вяжет мне!
Дыни и арбузы тоже
В ряд любимцев будут вхожи.

Но про кислу алычу
Я, конечно, промолчу.
А шелковицы так много,
Как и пыли на дорогах...

                                               Только дай! (отрывок)
                                        Автор: Татьяна Пан - Воробьёва

Часть I.  XLVII. Месса по случаю победы при Лансе ( Фрагмент )

Полнейшая свобода царила среди этой бесчисленной народной массы.

Всякие мнения высказывались открыто, и, если можно так выразиться, в народе трезвонили о бунте, а тысячи колоколов со всех церквей трезвонили о мессе.

Порядок в городе поддерживался самими горожанами.

Ничьи угрозы не мешали единодушному проявлению всеобщей ненависти и не замораживали брань на устах.

Всё же около восьми часов утра полк гвардии королевы, под командой Гито и его помощника и племянника Коменжа, с трубачами и барабанщиками впереди, стал развёртываться между Пале - Роялем и собором.

Горожане, всегда падкие до военной музыки и блестящих мундиров, спокойно смотрели на этот манёвр.

Фрике нарядился в этот день по-праздничному, и под предлогом флюса, которым он мгновенно обзавёлся, засунув за щеку бесчисленное количество вишнёвых косточек, получил от своего начальника Базена отпуск на целый день.

Сначала Базен ему отказал: он был не в духе, во-первых, от того, что Арамис уехал, не сказав ему куда, затем потому, что был вынужден прислуживать на мессе по случаю победы, которой он сам никак не мог радоваться.

Базен, как мы знаем, был фрондёр, и если бы при подобном торжестве причётник мог отлучиться, как простой мальчик из хора, то Базен, конечно, обратился бы к архиепископу с той же просьбой, с какой обратился к нему Фрике.

Итак, сначала он отказал наотрез.

Но тогда, на глазах у Базена, опухоль Фрике так выросла в объёме, что стала угрожать чести всего хора, который был бы, несомненно, опозорен таким уродством.

Базен в конце концов, хотя и ворча, уступил.

Едва выйдя из собора, Фрике выплюнул всю свою опухоль и сделал в сторону Базена один из тех жестов, которые обеспечивают за парижскими мальчишками превосходство над мальчишками всего мира.

Он, понятно, освободился и от своих обязанностей в трактире под предлогом, что ему надо прислуживать на мессе в соборе.

Итак, Фрике был свободен, и, как мы уже сказали, он нарядился в самое роскошное своё платье.

Главным украшением его особы была шапка, один из тех не поддающихся описанию колпаков, которые представляют нечто среднее между средневековым беретом и шляпой времён Людовика XIII.

Этот замечательный головной убор смастерила ему мать: по прихоти ли или за нехваткой одинаковой ткани, она мало заботилась о подборе красок; и потому это чудо шляпочного искусства XVII века было с одной стороны жёлтое с зелёным, а с другой — белое с красным.

Но Фрике, вообще любивший разнообразие в тонах, только гордился этим.

Отделавшись от Базена, Фрике бегом направился к Пале - Роялю и прибежал туда как раз в ту минуту, когда из ворот дворца выходил гвардейский полк.

Так как Фрике явился сюда для того, чтобы насладиться зрелищем и послушать музыку, то он сейчас же присоединился к музыкантам и начал маршировать рядом с ними, сначала изображая барабанный бой с помощью двух грифельных досок, затем подражая губами звукам трубы с искусством, которое не раз доставляло ему похвалу любителей подражательной музыки.

Этого развлечения хватило от заставы Сержантов до Соборной площади, и Фрике всё время испытывал истинное наслаждение.

Но когда полк пришёл на место и роты вошли в Старый город и, развернувшись, построились до самого конца улицы Святого Христофора, вблизи улицы Кокатри, где жил советник Брусель, Фрике вспомнил, что он ещё не завтракал, и задумался над тем, куда бы ему направить свои стопы для выполнения этого важного акта в программе дня.

По зрелом размышлении он решил поесть за счёт советника Бруселя.

Поэтому он пустился бегом, запыхавшись прибежал к дому советника и стал стучать в дверь.

Ему отворила его мать, старая служанка Бруселя.

— Что тебе надо, бездельник, — спросила она, — и почему ты не в соборе?

— Я был там, мамаша Наннета, — ответил Фрике, — но я видел, что там происходят вещи, о которых следовало бы предупредить господина Бруселя. И с разрешения господина Базена — вы ведь знаете господина Базена, нашего причётника? — я пришёл сюда, чтобы поговорить с господином Бруселем.

— Что же ты хочешь сказать господину Бруселю, обезьяна?

— Я хочу поговорить с ним лично.

— Этого нельзя: он работает.

— Ну, я подожду, — сказал Фрике, которого это устраивало тем лучше, что он знал, как использовать своё время.

С этими словами он быстро поднялся по ступеням крыльца, обогнав Наннету.

— Что ж тебе надо наконец от господина Бруселя? — спросила она.

— Я хочу сказать ему, — отвечал ей Фрике, крича во всю глотку, — что с той стороны идёт целый гвардейский полк. А так как все говорят, что двор настроен против господина Бруселя, то я пришёл предупредить, чтобы он был настороже.

Брусель услышал слова юного плута и, растроганный таким усердием, спустился в нижний этаж; он действительно работал у себя в кабинете, во втором этаже.

— Мой друг, — сказал он, — что нам за дело до гвардейского полка? Ты, верно, с ума сошёл, что поднял такой переполох? Разве ты не знаешь, что эти господа всегда так делают и что по пути короля всегда выстраивают рядами этот полк?

Фрике изобразил на своём лице удивление и начал мять в руках свою шапку.

— Ничего нет удивительного, что вы это знаете, господин Брусель, вам ведь известно всё, — сказал он, — но я, клянусь богом, ничего не знал и думал услужить вам. Не сердитесь на меня за это, господин Брусель.

— Напротив, мой милый, напротив, твоё усердие мне нравится. Наннета, — обратился Брусель к служанке, — достаньте-ка абрикосы, которые прислала нам госпожа де Лонгвиль из Нуази, и дайте полдюжины вашему сыну вместе с краюхой свежего хлеба.

— Ах, благодарю вас, — воскликнул Фрике, — благодарю вас! Я как раз очень люблю абрикосы.

                           из историко - приключенческого романа французского писателя Александра Дюма - «Двадцать лет спустя»

( кадр из фильма «О бедном гусаре замолвите слово» 1980 )

Её пай - мальчик

  Teacher said, “You don’t obey.
      You fidget and twidget
              And won’t sit down.

                                     Shel Silverstein. OBEDIENT… (*)

Учительница пения
Щебечет мне: “Дружок,
Сорвал урок ты, в потолок -
Плевал, ступай-ка в уголок
И стой - до исправления”.
Звонок звенит, певичка
Вспорхнула ранней птичкой
И класс закрыла на замок.
Стою, жую куличик.
А дело - в Пятницу, два дня
В углу, две ночи маюсь я,
А в Понедельник - Первомай,
Каникулы, друзья!
Июль - кукую - Август -
Я носом к стенке, вот -     
Сентябрь… в учебный новый год
Закрыли школу на ремонт,
А на ремонт - забили
И про меня забыли…
Стою я сорок лет в углу -
Пыль, паутина на ушах,
Я жду, быть может, разрешат
Мне пропустить стаканчик,
Я стал давно пай - мальчик.

                                           Пай - мальчик (Шел Силверстейн)
                                                     Автор: Косиченко Бр
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Shel Silverstein. OBEDIENT…  - Учитель сказал: “Ты не слушаешься. Ты ёрзаешь и вертишься на месте И не хочет садиться. Шел Сильверстайн. послушный…
Шел Силверстайн (англ. Shel Silverstein) — американский поэт, музыкант, карикатурист, сценарист, автор песен и детских книг. Читателям больше известен под псевдонимом «Дядюшка Шелби».
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Я не вождь и не хотел бы быть вождём.

Повелевать и подчиняться – это, в сущности, одно и то же.

Самый полновластный человек всегда повелевает именем другого – канонизированного захребетника, своего отца, и служит проводником абстрактной воли, ему навязанной.

Я отродясь не отдавал приказаний, разве чтобы посмешить себя и окружающих.

Язва властолюбия меня не разъедает, немудрено – меня не научили послушанию.

Слушаться – но кого?

Мне показывают юную великаншу и говорят, что это моя мать.

Сам я склонен считать её скорее старшей сестрой.

Мне совершенно ясно, что эта девственница, проживающая под надзором, в полном подчинении у всей семьи, призвана служить моей особе.

Я люблю Анн - Мари, но как мне её уважать, когда никто её в грош не ставит?

У нас три комнаты: кабинет деда, спальня бабушки и «детская».

«Дети» – это мы с матерью: оба несовершеннолетние, оба иждивенцы.

Но все привилегии принадлежат мне. В мою комнату поставили девичью кровать.

Девушка спит одна, пробуждение её целомудренно: я ещё не открыл глаза, а она уже мчится в ванную комнату принять душ; возвращается она совершенно одетая – как ей было меня родить?

Она поверяет мне свои горести, я сострадательно выслушиваю; со временем я на ней женюсь и возьму под свою опеку.

Моё слово нерушимо: я не дам её в обиду, пущу в ход ради неё всё своё юное влияние.

Но неужто я стану её слушаться?

По доброте душевной я снисхожу к её мольбам. Впрочем, она никогда ничего от меня не требует.

Словами, обронёнными как бы невзначай, набрасывает она картину моих будущих деяний, осыпая меня похвалами за то, что я соблаговолю их совершить:

«Ненаглядный мой будет умницей, пай - мальчиком, он даст своей маме пустить себе капли в нос», – и я попадаюсь на удочку этих разнеживающих пророчеств.

                                        -- из автобиографической повести французского писателя и философа Жана - Поля Сартра - «Слова»

( кадр из фильма «Курьер» 1986 )

На чёрных волнах океана (©)

Тёмный мрачный коридор
Гаснет тусклый свет
Призрак входит словно вор
В школьный кабинет...

Капли крови на лице
За окном луна
И в запутанном конце
Всем она нужна...

Эта школа навсегда
Без вести сгорит
А под ней бежит вода,
Мёртвый шум бежит...

                                     Гаснет тусклый свет
                                       Автор: Май Макларен

– К Беранже! – воскликнул вслед ему Данзас и поспешил догонять.

Ночь обещала бурное продолжение!

Но у выхода из салона компания резко остановилась.

Слегка покачиваясь под воздействием шампанского, друзья таращились вперёд. Пушкин моргал, пытаясь сфокусировать взгляд.

На улице у самого выхода стоял арестантский экипаж, а возле него человек в чёрном.

Явно ждал их.

Тот самый человек, которого Данзас частенько замечал около распоясавшегося Пушкина и пытался убедить себя, что это галлюцинация.

Нет, не галлюцинация. Стоит довольно уверенно, реальный человек из плоти и крови, с резким голосом:

– Господин Пушкин, вы арестованы.

Аааа! Так всё - таки галлюцинация! Тьфу - ты! Друзья начали громко хохотать – какой ещё арест?! Пушкина?! За что?!

– Вас Кюхля подослал? – рыдая от смеха выдавил из себя Данзас и отвесил театральный поклон. – Передайте ему – преклоняемся!

Но в следующую секунду два жандарма, уверенно чеканя шаг, подошли к Пушкину, взяли его под руки и направились в экипаж.

Смех утих, друзья расступились. Стало приходить осознание того, что это всё же не розыгрыш.

По спине Данзаса пробежал холодок. Пущин в ужасе не сводил глаз с Александра.

Жандармы твёрдо и уверенно вели Пушкина к двери. Он в недоумении озирался по сторонам:

– Я цилиндр забыл!

Его слова повисли в воздухе.

Только руки жандармов ещё крепче впились в локти и резко подтолкнули в экипаж.

Раз – и Пушкин уже внутри.

Два – и дверь с решётками на окнах перед ним закрылась.

Три – он уже едет по тёмным, мрачным улицам совсем недавно такого радушного, заполненного куражом Петербурга.

Словно в другой город попал. Промозглый. Сырой. Серый.

Сколько они ехали? Он слышал только стук в висках и совсем не ощущал хода минут.

Экипаж остановился. Руки жандармов снова подхватили его и проводили к двери какого-то здания.

Оно выступило из темноты как мрачный корабль из чёрных волн океана, со скрипом отворяя свою ржавую дверь.

Его вели по коридору. Низкий потолок. Узкий проход.

Стены давили с обеих сторон, казалось, ещё немного и они просто раздавят его.

Сквозь глухой и ровный стук шагов несколько раз прорывался звон цепей.

Или это показалось? В самом деле, почему же сразу цепи? Ну, здание. Ну, коридор. Мало ли чем он может оказаться…

Стены вдруг расступились и по одной стороне пошли окошки с решётками, а за ними – люди. Узники. Другого быть не может.

Такой отрешённый взгляд и серый цвет лица ни с чем не спутаешь.

Они бывают только у тех, кто не один день провел в подземелье и потерял надежду на свет.

Потом снова стены и звуки цепей вдалеке. Но теперь он уже точно знал, что ему не показалось.

Наконец они остановились перед дверью с табличкой «БЕНКЕНДОРФ».

Пушкин, видимо предчувствуя что-то, сразу запомнил эту фамилию.

Дверь за ним закрылась.

Он оказался посреди тесного и душного кабинета, в центре которого за столом сидел его хозяин.

Стол был завален бумагами, сам Бенкендорф что-то писал, потом поднял взгляд на вошедшего и тут же снова погрузился в документы.

Тишина. Такая, что слышен скрип пера, и скрип этот почему-то заставлял вспомнить звук цепей из коридора.

Пушкин переминался с ноги на ногу.

Время тянется. Перо скрипит. Нервы сдают. Наконец он не выдержал:

– Да… я думал, что пользуюсь популярностью только среди женщин.

В настораживающей тишине кабинета его голос прозвучал неожиданно. Но Бенкендорф по-прежнему не реагировал.

– Ну, мы же сняли этого карлика со столба… мы дали ему десять рублей, – продолжал Пушкин.

В ответ всё тот же скрип пера.

– Шутки в сторону! Я верну Трубецкой её кошек. Могу идти?

Снова скрип пера. Что ж, видимо, и правда время шуток закончилось.

– Ну, хорошо. Ладно, я всё понимаю. Это из-за «обломков самовластья» и портрета Лувеля… Но весело же было…

Перо замерло. Бенкендорф поднял глаза на Пушкина:

– Весело? Тогда, я полагаю, вы и в Сибири не заскучаете.

Пушкин онемел.

Вот к чему были все эти звуки цепей и скрип пера.

В ужасе он пытался выдавить хоть какой-то ответ, хоть слово в своё оправдание, да хотя бы просто осознать происходящее, но бесполезно.

Его. Хотят. Сослать. В Сибирь.

Нет, никак не укладывается в голове.

Просто набор слов какой-то, не имеющий к нему никакого отношения.

Он же не преступник. Ведь не может такого быть, чтоб его – в Сибирь. Сослать. Хотят.

Бесконечно тягучие секунды, а в голове по-прежнему протест, какой-то гул, гам, шум, гром. Или это уже не в голове?

                                                       — Ольга Тиханова. Новеллизация кинопроекта «Пророк. История Александра Пушкина»

В категории "Ценные специалисты"

Он зашёл в салон, кряхтя и шатаясь, неуклюже ковыляя левой ногой. Я сразу по походке узнал своего дядю Колю и помог ему дойти до сидения и сесть. Дядя Коля был несказанно рад мне и тому, что он успел сесть в автобус, так как почти замёрз на улице в такую стужу. То, что он сильно замёрз, я сразу почувствовал, он был таким холодным, что так и не потеплел за всё время поездки. (©)

У нас в депо локомотивном
                электрик Виктор Белобрагин есть,
Работу с ним считаем коллективно
                за высоко оказанную честь.
Гордимся мы,что рядом с нами
                находится такой специалист
Хотя при этом знаем сами,
                что он самовлюблённый эгоист.
В работе знает толк,то ценим,
             как бригадир всегда навстречу я иду,
А если будут говорить о лени,
                то не всегда спит Виктор на ходу.
Вы посмотрите в трудовую книжку
                и не поверите своим глазам,
Прошёл большую школу жизни, даже слишком
                и волею судьбы заброшен к нам.
Его работать в кремль приглашали,
                он отказался, не пошёл,
Его халатом белым там прельщали,
                железную дорогу предпочёл.
Да, он лентяй,каких немало
                и любит вкусно, хорошо поесть,
Таких работать не заставишь малых,
                пока в кармане деньги есть.
Но если все откинуть недостатки
                и только все достоинства сложить,
Нужно держать подобных кадров мёртвой хваткой,
                как головою ими дорожить!

                                                                                         Ценный специалист. 1977 г
                                                                                       Автор: Константин Корешков

Весёлая вечеринка. ( Фрагмент )

– И как ему всю рожу разделали, – с плохо скрытой материнской гордостью говорит Агафья. – Это уж никто, как солдат. Я сразу солдатову руку узнала. Губища – во! Прямо до полу свисла. Под глазом сивоподтёк!
– Поди, по Таньке-то реветь будет, – не без злорадства вставляет торговка, Агафья иронически фыркает:
– Очень нужно! Важное кушанье Танька-то ваша! Персона! Только и умеет, что господские тарелки лизать. Мой парень захочет жениться, так лучше найдёт. Эдакий парень – ягода наливная!

V

За дверью, со стороны хозяйских комнат, послышался треск и какое-то глухое рычанье.

– Это у вас что же? – любопытствует торговка.
– Это барин чудит, – спокойно объясняет Агафья. – Верно, вчера у лесничего в карты проигрался. Он всегда так, как проиграется. Потому перед барыней ему стыдно, вот он и оказывает себя.

Рычание приблизилось, сделалось похожим на хриплый лай.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге показалась озверелая, всклоченная фигура хозяина дома.

– Послать ко мне Ваньку - дармоеда, – залаял он, – я ему покажу, как лошадь без овса оставлять!

Тррах – дверь захлопнулась, и вскочившая Агафья лопочет в пустое пространство:

– Ванюшка хворый лежит!.. Точно так-с! Он за водой ушедши!.. Точно так-с! Сейчас его кликну.

Ванюшка испуганно натягивает сапоги, не попадая в них ногами.

– Господи! – ахает торговка. – Личико-то! Личико-то. Харю-то евонную посмотри!

Ванюшка ринулся во двор.

– Ишь, каким козырем, – ворчала вслед ему Агафья. – На мать и не взглянул. Другой бы земляной поклон сделал. Простите, мол, маменька, что вы меня свиньей на свет родили.

Дверь с треском отворилась, и Ванюшка неестественно скоро вбежал в кухню.

Он растерянно оглядывался запухшими глазами и растирал рукой затылок.

– Хым! Хым, – хмыкал он, – на старые-то дрожжи! Очень мне нужно твоё место. Я местов сколько угодно найду. Не дорожусь.
– Мати Пресвятая Богородица! – заголосила Агафья. – Прогнал его барин, пьяницу, лежебоку - дармоедину! Куда ж я с ним теперь… За что же он тебя выгнал-то?
– Да, грит, зачем по балам шляюсь и зачем морду изувечил. На козлы, грит, страм посадить, – гнусит Ванюшка, тупо смотря в землю.

Торговка радостно волнуется и суетится, как репортёр на пожаре.

– Так зачем же ты дал эдак себя наколотить? – допытывается она. – Нешто можно столько человек на одного? Али уж очень выпивши был на вечеринке-то?

                                                                                                                                                          Весёлая вечеринка (отрывок)
                                                                                                                                                                Автор: Н. А. Тэффи

Вот оно ... ВКП (б) - Второе Крепостное Право большевиков

Дым папиросы навевает что-то,
Одна затяжка - веселее думы.
Курить охота! Как курить охота!

                                                         Муз. комп. Песня «Бродского» (Цитата)
                                                            Автор слов: Владимир Высоцкий

Говорят мне:
- Дорогой, дверь, пожалуйста, закрой!
Говорят мне:
- Золотой, не скачи, как заводной!
Подскажите-ка,  друзья,
Сколько в евро стою я.
Я б тогда продал себя,
А взамен купил коня.
- Да, сыночек, удивил!
- Ну, братишка, насмешил!
  Кто ж даст деньги за тебя?
- Ну, конечно, вы, родня.

                                                                 Дорогой мальчик
                                                         Автор: Светлана Бурдина

( кадр из фильма «Интервенция» 1968 )

Брат

«Долго ли шёл, коротко ли, близко ли, далеко ли — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

                                                                                                                                                              --  из сказки «Царевна - лягушка»

В чём правда брат? Скажу до боли...
Я правдой буду для тебя!
Но не видать потом уж воли,
За правду ведь у нас статья...

Её придумали не Боги,
А брат братишке написал.
Гниёт уж кто-то же в остроге,
Волной лишь правда о причал...

И бьётся правда в волнорезах,
Кидая брызги вместо слёз.
И языки цензура режет,
Живя в былине среди грёз...

Бездарность критикой ударит
Пером ударив прямо в душу,
И лестью  похвалу повалит,
И этим дъяволу послужит...

А тьма и свет ведь между нами,
Но только в правде виден свет.
А тьма и так над головами,
Ложь есть, а правды только нет...

Система рулит человеком,
Не человек своей судьбой.
Мы беспробудной тьме со светом,
Как океан с своей волной...

                                                      В чём правда брат (отрывок)
                                                       Автор: Анатолий Гаркавцев

Пажи или знакомьтесь, наш значит менестрель

Несчастливцев. Да ты что такое? Оруженосец, паж, что ли, Раисы Павловны? Менестрель? Ну, наконец, скороход, шут? Говори.
                                                                                                                     --  из комедии в двух действиях  А.Н. Островского - «Лес»

Грустил осёл и был понурый,
Глаз от земли не поднимал,
А небеса смотрели хмуро,
От солнца лучик не блистал.

Однажды он лисицу встретил,
Она навстречу: "Добрый день!».
Осёл смутился: "Добрый вечер!".
От страха сел на старый пень.

- Отлично,-  рыжая смеётся,-
О чём грустишь, мой милый друг?
Открыть секрет тебе придётся,
Отбился ты совсем от рук.

Осёл, ты, правда, славный парень,
Откуда столько доброты?
С тобой мы были б славной парой,
С минуты этой мы на ты.

Осёл, вниманьем одарённый,
От счастья радостно вскричал:
" Согласен я, - лисе с поклоном, -
Таких я слов не получал".

С тех пор лиса над ним хозяйка,
Осёл, как паж, всегда при ней.
Есть у него вода и пайка:
Лисы ведь в Мире нет хитрей!

Осёл останется ослом,
Коль будут им другие править.
Его назначить бы послом,
Чтоб в государствах жизнь направить.

                                                                                  Осёл и лиса
                                                                    Автор: Ольга Боровикова