Рыбк(а) в свете сказанного

Одинокий Тигрёнок, грустно брёл по песчаному берегу и заметил Бегемотика, сидевшего по пояс в воде..

- Привет, чем занимаешься? – спросил Тигрёнок.

В ответ – невежливая тишина. Потом Бегемотик с нежностью произнёс:

- Рыбка, а ты ещё что - нибудь нарисовала?

Тигренок замер.

- Ну вот, уплыла, - расстроился Бегемотик.
- А кто там?

- Рыбка – арлекин. Моя подружка. На дне реки  она выкладывает  прекрасные картины из цветных камешков
- О! Здорово! Познакомь меня с ней!

-  Что ты... Я не думаю, что она захочет с тобой дружить. Нет, не обижайся. Просто она всегда выбирает друзей сама.

- А ты откуда её знаешь?
- Да мы с ней из одного болота. Выросли вместе.

Тигрёнок пошёл дальше.
                                                                                                                                             Сказка о гордой рыбке (отрывок)
                                                                                                                                                      Автор: Ольга Тихомирова

достоевский - 2 Граф Решетовский ( Фрагмент )

В самом конце июля в третьем часу пополудни, в чрезвычайно дождливое и не по-летнему промозглое время, забрызганная дорожной грязью коляска с накидным верхом, запряжённая парою невзрачных лошадей, перекатила через А-в мост и остановилась на Г-ой улице возле подъезда серого дома в три этажа

и всё это было до чрезвычайности как это не совсем-с и про куриное слово про куриное слово совсем уж нехорошо.

Из коляски вышли два солидных господина, одетых, впрочем, уже не по-летнему, да и не по-петербургски: Степан Ильич Костомаров, советник госдепартамента по особым поручениям, был одет в короткий овчинный тулуп, подпоясанный дохлою, но чрезвычайно длинною змеею жёлто - чёрного окраса,

члены другого – богатого наследника рано умершего генерала и посему человека без определённых занятий Сергея Сергеевича Воскресенского были обтянуты узким пёстрым шёлком на манер венецианских арлекинов, дающих представления на площадях когда он имел удовольствие выказывать своё а она эта подлая тварь совсем уж.

Бывают иные люди, один вид которых действует на нас как-то внезапно подавляюще и умиляюще, отчего грудь сжимается и беспричинные слёзы выступают на глазах, и это очень жалко-с, если человек предрасположен, а к чему, это уж сами постарайтесь понять не негодная ведь.

Такое точно впечатление на немногочисленных прохожих произвели своим появлением Костомаров и Воскресенский; двое простолюдинов, студент и пожилая дама остановились, как вкопанные в землю столбы,

столбы столбы столбы-с столбы, да, верстовые столбы, и с нескрываемым волнением проводили глазами удивительную пару до самого подъезда.

Трёхэтажный дом этот принадлежал графу Дмитрию Александровичу Решетовскому и был одним из тех замечательных в своём роде домов, к коим по вторникам или четвергам, как пчёлы к улью,

да, как проворные, хлопотливые пчёлки к новому, добротно обделанному улью хотя ульи имеют разную конструкцию есть колоды есть домики и борть и земляные ульи-с и так изволит тянуться тянется светская петербургская публика.

Впрочем, так как была среда, визитёров встретил не швейцар в расшитой золотом ливрее, а хромой казак Мишка, верный ординарец графа, прошедший с ним всю турецкую кампанию и ставший для графа своеобразным Санчо Пансой,

однако это полная катастрофа и нельзя же представить его положение и по положению вовсе не обязан быть подноготным кавалергардом или просто скверным человеком, а по-русски – подлецом.

Без всякого недоумения на избитом оспой лице Мишка снял с господ их необычную одежду и захромал наверх, быстро быстро быстро быстро быстро – доложить графу.

Господа же, оставшись наедине, принялись самым решительным образом ощупывать-с ощупывать-с ощупывать-с друг друга.

Степан Ильич своими длинными костистыми пальцами вцепился в покатые плечи Сергея Сергеевича и, проворно как-то слишком уж проворно как-то по-вороньему проворно-с проворно-с перебирая по ним, стал спускаться ниже-с ниже-с

ниже-с – по груди, животу и бёдрам Воскресенского прямо к самым его ногам в щёгольски отвороченных швейцарских сапогах.

Воскресенский, обхвативши пухлыми руками талию Степана Ильича, принялся чрезвычайно быстро общипывать его спину мелкими, но довольно - таки чувствительными щипками,

от коих кожа кожица кожища толстенная местами как у африканских буйволов-с на спине Костомарова тотчас же посинела и набухла кровью.

– Сергей Сергеевич, я настоятельно прошу вас об одной услуге, – первым нарушил тишину мёртвую мёртвую мёртвую Костомаров, возвращаясь к прерванному разговору.

– Покуда мы ещё здесь и, стало быть, можем говорить без свидетелей, откровенно, я прошу вас не напоминать графу про ту скверную сквернейшую пресквернейшую историю с этой дамой, от коей всех нас тошнит тошнит тошнит.

Я понимаю, что вы – лицо, так сказать, в этом деле незаинтересованное, а следовательно, вам всё равно, как это всё как как как всё это этот клубок отвратительный клубок как оно обернётся для графа и Лидии Борисовны,

но я в этом деле сильно заинтересован, а главное – заинтересован в благополучном разрешении его, без истерик и без продолжения тоскливого скандала .

– Да полноте-с, Степан Ильич, мне и повторять уж надоело, – отозвался Воскресенский ....

                                                                                              — из постмодернистского романа Владимира Сорокина - «Голубое сало»

Озёрная - Кольцевая. Конечная.

Чёрная вилась дорога,
Дождик моросил,
Проводить меня немного
Кто-то попросил.
Согласилась, да забыла
На него взглянуть,
А потом так странно было
Вспомнить этот путь.
Плыл туман, как фимиамы
Тысячи кадил.
Спутник песенкой упрямо
Сердце бередил.
Помню древние ворота
И конец пути —
Там со мною шедший кто-то
Мне сказал: «Прости…»

                                                         Чёрная вилась дорога
                                                         Автор: Анна Ахматова

Глава 7. (Фрагмент )

Я тащилась вдоль чёрной стены уродливых скал, ища выхода.

Мне почудилось какое-то движение на озере.

Оглянувшись, я увидела, что на льду появились два странных огромных валуна.

Они двигались от тела к телу, а после них оставался пустой лёд.

Мне показалось, что они направляются в мою сторону, и что-то в их движении мне показалось угрожающим.

Я стояла и старалась понять угрозу, а они ползли ко мне.

Вскоре их стало видно во всех подробностях: это были два чудовищных слизняка из тёмного льда с безобразными рыбьими мордами и выпученными немигающими глазами.

Проползая по телам вмёрзших в лёд людей, они вбирали их в себя и становились всё толще и толще.

Бежать я не могла, но и стоять на месте мне совсем не хотелось.

Я отвернулась от них и пошла к скалам, уже не замедляя шага.

Чтобы двигаться скорее, я стала на ходу размахивать руками.

Я не оглядывалась, но слышала за спиной ледяное шуршание, какое бывает, когда по реке идёт шуга — мелкий осколочный лёд.

Искать ущелье, по которому я пришла сюда, было уже некогда, и я свернула в первое же, какое смогла различить среди скалистых пиков.

Мне повезло: как только я завернула за угол, я увидела широкую грунтовую дорогу, идущую довольно круто вниз.

Вскоре холодное дыхание озера осталось позади, идти стало легче.

Через некоторое время мне навстречу стали попадаться одинокие путники.

Лица у них были сонные, а глаза пустые, как окна с выбитыми стёклами.

Они шли, опустив головы и волоча ноги, молча обходили меня, старательно избегая встречаться со мной взглядом.

Только один из них остановился и спросил:

— Далеко ли до Озера отчаяния?

Я ответила, что как раз иду оттуда и что ходить туда не стоит, — это опасное и гиблое место.

— Глупая! Ты не знаешь, ОТКУДА мы идём! — и он побрёл дальше.

Через какое-то время я снова вышла на равнину, скалы остались позади и вдали стала различима чёрная лента, похожая на мокрое асфальтовое шоссе, и множество суетившихся возле людей.

Я ускорила шаг, и вскоре грунтовая дорога подошла к строящейся дороге.

Покрыта она была не асфальтом, а грубо обтёсанными плитками чёрной лавы.

Люди, похожие на заключённых - доходяг, строили эту дорогу.

Одни обтёсывали молотками и зубилами квадратные чёрные плитки, другие подтаскивали их на носилках к дороге, третьи укладывали их и вбивали большими молотками в полотно дороги.

Стучали молотки, грохотали камни, сбрасываемые с носилок, раздавались грубые начальственные окрики присматривающих за ходом работ.

— Куда ведёт эта дорога? — спросила я строителей.
— К Озеру отчаяния.
— А откуда она идёт?
— От Озера отчаяния.

Я махнула рукой на этих идиотов и отправилась по дороге.

Ступать по гладким плиткам было, конечно, легче, чем по камням и песку с золой.

Много дней мне никто не встретился, никто не догнал меня, всё время я шла одна и одна.

Наконец, вдали я опять увидела людей, суетившихся у конца чёрной дороги, обрывавшейся прямо в пустыню: опять одни подтаскивали камни на носилках, другие их укладывали, а в стороне обтёсывали зубилами и молотками каменные плитки.

— Куда ведёт эта дорога? — спросила я.
— К Озеру отчаяния, — был ответ.

Кольцевую они строят, что ли?

К Озеру отчаяния мне идти совсем не с руки, а больше ни в ту, ни в другую сторону по дороге никуда не придёшь.

Меня это так раздражало, что захотелось набрать камней и швырять ими в тупоголовых строителей, пока не поумнеют и не научатся отвечать на вопросы умных людей.

Я сдержалась, потому что их было больше.

                                                                      — из повести - притча Юлии Николаевны Вознесенской - «Мои посмертные приключения»

C'est une hérésie

C'est une hérésie - это ересь (фр.)

Эта ночь так была тяжела
Мы сидели в раздумье вдвоём
Ночь как будто бы замерла
Через боль жизнь свою познаём

Ты четвёртая, хватит уже
Ты не спишь, я не сплю, боль терплю
Две лишь мысли в туманной башке
- Мне зачем, мне за что, хоть в петлю

Говорю, разбавляя обман
Что с утра будет что-то не так
Держи шире свой жизни карман
Слышу шёпот -Ты просто дурак

Ночь четвёртая, ночь без конца
Время топчется как инвалид
В темноте я не вижу лица
Что на нём так от боли кричит?

                                                                     Четвёртая ночь...
                                                            Автор: Александр Шелякин

1 ( Фрагмент )

Жена лежала рядом с ним, большая и грозная, устроенная именно так, чтобы лежать рядом с ним.

Это была та самая женщина, которой он улыбался.

Да, именно улыбался, обязан был улыбаться.

Он с ужасом потрогал её спину ладонью.

Это была сама судьба, слепая и увядшая, с которой сползло одеяло.

Он с тоской отвернулся к стене и вспомнил старый свой способ поскорее заснуть — нужно было поднять глаза под закрытыми веками, стараясь, чтобы всё спуталось в голове, подражая самой последней перед сном минуте.

Но и на этот раз заснуть не удалось.

Далёкий трамвай пропел на повороте, оконные переплёты, отражённые на потолке, напоминали другую, третью, четвёртую ночь, любую из тех, которыми располагал профессор Ложкин.

Они ничем не отличались от этой, разве только время было другое.

Но та же луна, пенье трамвая, усталость.

Не стоило перебирать дня, оставленного в кабинетах Публичной библиотеки, в аудиториях университета.

Да и полно, был ли это сегодняшний день?

Быть может, вчера или год, два года, десять лет тому назад он спускался по сухим, паркетным лестницам в рукописное отделение, горбатый на одно плечо старик приветствовал его:

«Soyez le bienvenu, monsieur!» / Милости просим, сударь! ( фр. ) /— задыхающиеся рукописи перелистывались перед его глазами.

Десять, лет, пятнадцать лет назад он разыскивал водяные знаки на хрупких листах табачного цвета, истлевающих от бесшумного хода столетий, разбирал и сличал тексты, из-за которых когда-то убивали, сжигали на кострах, гноили в земляных ямах,

— всю свою жизнь он занимался литературными памятниками ересей и сект XV и XVI столетий.

И самым тягостным показалось ему, что приветливый горбатый старик говорил свою фразу несмотря ни на что — он сказал её в июле четырнадцатого года, в феврале и октябре семнадцатого.

Но, впрочем, что ж тут примечательного?

Он просто вежлив, этот старик, его отец и дед были хранителями рукописного отделения, что ему, в конце концов, до русской революции или Версальского мира?

Он припомнился только потому, что сегодняшний день очень похож на вчерашний, на третьегодняшний, на любой из тех, которыми располагает профессор Ложкин.

И только один - единственный день не похож на все остальные, — день, когда он впервые спустился по лёгким, как в театре, лестницам

и сел за стол, протирая пенсне, упираясь молодыми, но уже близорукими глазами в клетчатые очертания стен, построенных из дерева и переплётов…

                                          — из романа Вениамина Александровича Каверина - «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове»

( кадр из фильма «Начало» 1970 )

Ну что же  - если не вышло кенгуру ( © )

Быстро скачет кенгуру
И в прохладу, и в жару,
Сумку он с собой несёт,
В ней малыш его живёт!

В сумке мягко и тепло,
Там малыш пьёт молоко,
И подобен прыгуну
Австралийский кенгуру!

Как лягушка, прыг да скок,
Чемпионский тот прыжок,
Не догонишь кенгуру,
Он летит, как на ветру!

                                                        Кенгуру
                                         Автор: Марк Львовский

Рассказ. Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса (Фрагмент )

... вот, у этого самого Смайли были и терьеры - крысоловы, и петухи, и коты, и всякие другие твари, видимо - невидимо, — на что бы вы ни вздумали держать пари, он всё это мог вам предоставить.

Как-то раз поймал он лягушку, принёс домой и объявил, что собирается её воспитывать; и ровно три месяца ничего другого не делал, как только сидел у себя на заднем дворе и учил эту лягушку прыгать.

И что бы вы думали — ведь выучил.

Даст ей, бывало, легонького щелчка сзади, и глядишь — уже лягушка перевёртывается в воздухе, как оладья на сковородке; перекувыркнётся разик, а то и два, если возьмёт хороший разгон, и как ни в чём не бывало станет на все четыре лапы, не хуже кошки.

И так он её здорово выучил ловить мух — да ещё постоянно заставлял упражняться, — что ей это ровно ничего не стоило: как увидит муху, так и словит.

Смайли говаривал, что лягушкам только образования не хватает, а так они на всё способны; и я этому верю.

Бывало — я это своими глазами видел — посадит Дэниела Уэбстера — лягушку так звали, Дэниел Уэбстер — на пол, вот на этом самом месте, и крикнет:

«Мухи, Дэниел, мухи!» — и не успеешь моргнуть глазом, как она подскочит и слизнёт муху со стойки,

а потом опять плюхнется на пол, словно комок грязи, и сидит себе как ни в чём не бывало, почёсывает голову задней лапкой, будто ничего особенного не сделала и всякая лягушка это может.

А уж какая была умница и скромница при всех своих способностях, другой такой лягушки на свете не сыскать.

А когда, бывало, дойдёт до прыжков в длину по ровному месту, ни одно животное её породы не могло с ней сравняться.

По прыжкам в длину она была, что называется, чемпион, и когда доходило до прыжков, Смайли, бывало, ставил на неё все свои деньги до последнего цента.

Смайли страх как гордился своей лягушкой, — и был прав, потому что люди, которые много ездили и везде побывали, в один голос говорили, что другой такой лягушки на свете не видано.

Смайли посадил эту лягушку в маленькую клетку и, бывало, носил её в город, чтобы держать на неё пари.

И вот встречает его с этой клеткой один приезжий, новичок в нашем посёлке, и спрашивает:

— Что это такое может быть у вас в клетке?

А Смайли отвечает этак равнодушно:

— Может быть, и попугай, может быть, и канарейка, только это не попугай и не канарейка, а всего - навсего лягушка.

Незнакомец взял у него клетку, поглядел, повертел и так и этак и говорит:

— Гм, что верно, то верно. А на что она годится?

— Ну, по-моему, для одного дела она очень даже годится, — говорит Смайли спокойно и благодушно, — она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.

Незнакомец опять взял клетку, долго - долго её разглядывал, потом отдал Смайли и говорит довольно развязно:

— Ну, — говорит, — ничего в этой лягушке нет особенного, не вижу, чем она лучше всякой другой.

— Может, вы и не видите, — говорит Смайли. — Может, вы знаете толк в лягушках, а может, и не знаете; может, вы настоящий лягушатник, а может, просто любитель, как говорится. Но у меня-то, во всяком случае, есть своё мнение, и я ставлю сорок долларов, что она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.

Незнакомец призадумался на минутку, а потом вздохнул и говорит этак печально:

— Что ж, я здесь человек новый, и своей лягушки у меня нет, а будь у меня лягушка, я бы с вами держал пари.

                                                           -- из сборника сатирических рассказов Марка Твена - «Как меня выбирали в губернаторы»