Рыбк(а) в свете сказанного

Одинокий Тигрёнок, грустно брёл по песчаному берегу и заметил Бегемотика, сидевшего по пояс в воде..

- Привет, чем занимаешься? – спросил Тигрёнок.

В ответ – невежливая тишина. Потом Бегемотик с нежностью произнёс:

- Рыбка, а ты ещё что - нибудь нарисовала?

Тигренок замер.

- Ну вот, уплыла, - расстроился Бегемотик.
- А кто там?

- Рыбка – арлекин. Моя подружка. На дне реки  она выкладывает  прекрасные картины из цветных камешков
- О! Здорово! Познакомь меня с ней!

-  Что ты... Я не думаю, что она захочет с тобой дружить. Нет, не обижайся. Просто она всегда выбирает друзей сама.

- А ты откуда её знаешь?
- Да мы с ней из одного болота. Выросли вместе.

Тигрёнок пошёл дальше.
                                                                                                                                             Сказка о гордой рыбке (отрывок)
                                                                                                                                                      Автор: Ольга Тихомирова

достоевский - 2 Граф Решетовский ( Фрагмент )

В самом конце июля в третьем часу пополудни, в чрезвычайно дождливое и не по-летнему промозглое время, забрызганная дорожной грязью коляска с накидным верхом, запряжённая парою невзрачных лошадей, перекатила через А-в мост и остановилась на Г-ой улице возле подъезда серого дома в три этажа

и всё это было до чрезвычайности как это не совсем-с и про куриное слово про куриное слово совсем уж нехорошо.

Из коляски вышли два солидных господина, одетых, впрочем, уже не по-летнему, да и не по-петербургски: Степан Ильич Костомаров, советник госдепартамента по особым поручениям, был одет в короткий овчинный тулуп, подпоясанный дохлою, но чрезвычайно длинною змеею жёлто - чёрного окраса,

члены другого – богатого наследника рано умершего генерала и посему человека без определённых занятий Сергея Сергеевича Воскресенского были обтянуты узким пёстрым шёлком на манер венецианских арлекинов, дающих представления на площадях когда он имел удовольствие выказывать своё а она эта подлая тварь совсем уж.

Бывают иные люди, один вид которых действует на нас как-то внезапно подавляюще и умиляюще, отчего грудь сжимается и беспричинные слёзы выступают на глазах, и это очень жалко-с, если человек предрасположен, а к чему, это уж сами постарайтесь понять не негодная ведь.

Такое точно впечатление на немногочисленных прохожих произвели своим появлением Костомаров и Воскресенский; двое простолюдинов, студент и пожилая дама остановились, как вкопанные в землю столбы,

столбы столбы столбы-с столбы, да, верстовые столбы, и с нескрываемым волнением проводили глазами удивительную пару до самого подъезда.

Трёхэтажный дом этот принадлежал графу Дмитрию Александровичу Решетовскому и был одним из тех замечательных в своём роде домов, к коим по вторникам или четвергам, как пчёлы к улью,

да, как проворные, хлопотливые пчёлки к новому, добротно обделанному улью хотя ульи имеют разную конструкцию есть колоды есть домики и борть и земляные ульи-с и так изволит тянуться тянется светская петербургская публика.

Впрочем, так как была среда, визитёров встретил не швейцар в расшитой золотом ливрее, а хромой казак Мишка, верный ординарец графа, прошедший с ним всю турецкую кампанию и ставший для графа своеобразным Санчо Пансой,

однако это полная катастрофа и нельзя же представить его положение и по положению вовсе не обязан быть подноготным кавалергардом или просто скверным человеком, а по-русски – подлецом.

Без всякого недоумения на избитом оспой лице Мишка снял с господ их необычную одежду и захромал наверх, быстро быстро быстро быстро быстро – доложить графу.

Господа же, оставшись наедине, принялись самым решительным образом ощупывать-с ощупывать-с ощупывать-с друг друга.

Степан Ильич своими длинными костистыми пальцами вцепился в покатые плечи Сергея Сергеевича и, проворно как-то слишком уж проворно как-то по-вороньему проворно-с проворно-с перебирая по ним, стал спускаться ниже-с ниже-с

ниже-с – по груди, животу и бёдрам Воскресенского прямо к самым его ногам в щёгольски отвороченных швейцарских сапогах.

Воскресенский, обхвативши пухлыми руками талию Степана Ильича, принялся чрезвычайно быстро общипывать его спину мелкими, но довольно - таки чувствительными щипками,

от коих кожа кожица кожища толстенная местами как у африканских буйволов-с на спине Костомарова тотчас же посинела и набухла кровью.

– Сергей Сергеевич, я настоятельно прошу вас об одной услуге, – первым нарушил тишину мёртвую мёртвую мёртвую Костомаров, возвращаясь к прерванному разговору.

– Покуда мы ещё здесь и, стало быть, можем говорить без свидетелей, откровенно, я прошу вас не напоминать графу про ту скверную сквернейшую пресквернейшую историю с этой дамой, от коей всех нас тошнит тошнит тошнит.

Я понимаю, что вы – лицо, так сказать, в этом деле незаинтересованное, а следовательно, вам всё равно, как это всё как как как всё это этот клубок отвратительный клубок как оно обернётся для графа и Лидии Борисовны,

но я в этом деле сильно заинтересован, а главное – заинтересован в благополучном разрешении его, без истерик и без продолжения тоскливого скандала .

– Да полноте-с, Степан Ильич, мне и повторять уж надоело, – отозвался Воскресенский ....

                                                                                              — из постмодернистского романа Владимира Сорокина - «Голубое сало»

Озёрная - Кольцевая. Конечная.

Чёрная вилась дорога,
Дождик моросил,
Проводить меня немного
Кто-то попросил.
Согласилась, да забыла
На него взглянуть,
А потом так странно было
Вспомнить этот путь.
Плыл туман, как фимиамы
Тысячи кадил.
Спутник песенкой упрямо
Сердце бередил.
Помню древние ворота
И конец пути —
Там со мною шедший кто-то
Мне сказал: «Прости…»

                                                         Чёрная вилась дорога
                                                         Автор: Анна Ахматова

Глава 7. (Фрагмент )

Я тащилась вдоль чёрной стены уродливых скал, ища выхода.

Мне почудилось какое-то движение на озере.

Оглянувшись, я увидела, что на льду появились два странных огромных валуна.

Они двигались от тела к телу, а после них оставался пустой лёд.

Мне показалось, что они направляются в мою сторону, и что-то в их движении мне показалось угрожающим.

Я стояла и старалась понять угрозу, а они ползли ко мне.

Вскоре их стало видно во всех подробностях: это были два чудовищных слизняка из тёмного льда с безобразными рыбьими мордами и выпученными немигающими глазами.

Проползая по телам вмёрзших в лёд людей, они вбирали их в себя и становились всё толще и толще.

Бежать я не могла, но и стоять на месте мне совсем не хотелось.

Я отвернулась от них и пошла к скалам, уже не замедляя шага.

Чтобы двигаться скорее, я стала на ходу размахивать руками.

Я не оглядывалась, но слышала за спиной ледяное шуршание, какое бывает, когда по реке идёт шуга — мелкий осколочный лёд.

Искать ущелье, по которому я пришла сюда, было уже некогда, и я свернула в первое же, какое смогла различить среди скалистых пиков.

Мне повезло: как только я завернула за угол, я увидела широкую грунтовую дорогу, идущую довольно круто вниз.

Вскоре холодное дыхание озера осталось позади, идти стало легче.

Через некоторое время мне навстречу стали попадаться одинокие путники.

Лица у них были сонные, а глаза пустые, как окна с выбитыми стёклами.

Они шли, опустив головы и волоча ноги, молча обходили меня, старательно избегая встречаться со мной взглядом.

Только один из них остановился и спросил:

— Далеко ли до Озера отчаяния?

Я ответила, что как раз иду оттуда и что ходить туда не стоит, — это опасное и гиблое место.

— Глупая! Ты не знаешь, ОТКУДА мы идём! — и он побрёл дальше.

Через какое-то время я снова вышла на равнину, скалы остались позади и вдали стала различима чёрная лента, похожая на мокрое асфальтовое шоссе, и множество суетившихся возле людей.

Я ускорила шаг, и вскоре грунтовая дорога подошла к строящейся дороге.

Покрыта она была не асфальтом, а грубо обтёсанными плитками чёрной лавы.

Люди, похожие на заключённых - доходяг, строили эту дорогу.

Одни обтёсывали молотками и зубилами квадратные чёрные плитки, другие подтаскивали их на носилках к дороге, третьи укладывали их и вбивали большими молотками в полотно дороги.

Стучали молотки, грохотали камни, сбрасываемые с носилок, раздавались грубые начальственные окрики присматривающих за ходом работ.

— Куда ведёт эта дорога? — спросила я строителей.
— К Озеру отчаяния.
— А откуда она идёт?
— От Озера отчаяния.

Я махнула рукой на этих идиотов и отправилась по дороге.

Ступать по гладким плиткам было, конечно, легче, чем по камням и песку с золой.

Много дней мне никто не встретился, никто не догнал меня, всё время я шла одна и одна.

Наконец, вдали я опять увидела людей, суетившихся у конца чёрной дороги, обрывавшейся прямо в пустыню: опять одни подтаскивали камни на носилках, другие их укладывали, а в стороне обтёсывали зубилами и молотками каменные плитки.

— Куда ведёт эта дорога? — спросила я.
— К Озеру отчаяния, — был ответ.

Кольцевую они строят, что ли?

К Озеру отчаяния мне идти совсем не с руки, а больше ни в ту, ни в другую сторону по дороге никуда не придёшь.

Меня это так раздражало, что захотелось набрать камней и швырять ими в тупоголовых строителей, пока не поумнеют и не научатся отвечать на вопросы умных людей.

Я сдержалась, потому что их было больше.

                                                                      — из повести - притча Юлии Николаевны Вознесенской - «Мои посмертные приключения»

C'est une hérésie

C'est une hérésie - это ересь (фр.)

Эта ночь так была тяжела
Мы сидели в раздумье вдвоём
Ночь как будто бы замерла
Через боль жизнь свою познаём

Ты четвёртая, хватит уже
Ты не спишь, я не сплю, боль терплю
Две лишь мысли в туманной башке
- Мне зачем, мне за что, хоть в петлю

Говорю, разбавляя обман
Что с утра будет что-то не так
Держи шире свой жизни карман
Слышу шёпот -Ты просто дурак

Ночь четвёртая, ночь без конца
Время топчется как инвалид
В темноте я не вижу лица
Что на нём так от боли кричит?

                                                                     Четвёртая ночь...
                                                            Автор: Александр Шелякин

1 ( Фрагмент )

Жена лежала рядом с ним, большая и грозная, устроенная именно так, чтобы лежать рядом с ним.

Это была та самая женщина, которой он улыбался.

Да, именно улыбался, обязан был улыбаться.

Он с ужасом потрогал её спину ладонью.

Это была сама судьба, слепая и увядшая, с которой сползло одеяло.

Он с тоской отвернулся к стене и вспомнил старый свой способ поскорее заснуть — нужно было поднять глаза под закрытыми веками, стараясь, чтобы всё спуталось в голове, подражая самой последней перед сном минуте.

Но и на этот раз заснуть не удалось.

Далёкий трамвай пропел на повороте, оконные переплёты, отражённые на потолке, напоминали другую, третью, четвёртую ночь, любую из тех, которыми располагал профессор Ложкин.

Они ничем не отличались от этой, разве только время было другое.

Но та же луна, пенье трамвая, усталость.

Не стоило перебирать дня, оставленного в кабинетах Публичной библиотеки, в аудиториях университета.

Да и полно, был ли это сегодняшний день?

Быть может, вчера или год, два года, десять лет тому назад он спускался по сухим, паркетным лестницам в рукописное отделение, горбатый на одно плечо старик приветствовал его:

«Soyez le bienvenu, monsieur!» / Милости просим, сударь! ( фр. ) /— задыхающиеся рукописи перелистывались перед его глазами.

Десять, лет, пятнадцать лет назад он разыскивал водяные знаки на хрупких листах табачного цвета, истлевающих от бесшумного хода столетий, разбирал и сличал тексты, из-за которых когда-то убивали, сжигали на кострах, гноили в земляных ямах,

— всю свою жизнь он занимался литературными памятниками ересей и сект XV и XVI столетий.

И самым тягостным показалось ему, что приветливый горбатый старик говорил свою фразу несмотря ни на что — он сказал её в июле четырнадцатого года, в феврале и октябре семнадцатого.

Но, впрочем, что ж тут примечательного?

Он просто вежлив, этот старик, его отец и дед были хранителями рукописного отделения, что ему, в конце концов, до русской революции или Версальского мира?

Он припомнился только потому, что сегодняшний день очень похож на вчерашний, на третьегодняшний, на любой из тех, которыми располагает профессор Ложкин.

И только один - единственный день не похож на все остальные, — день, когда он впервые спустился по лёгким, как в театре, лестницам

и сел за стол, протирая пенсне, упираясь молодыми, но уже близорукими глазами в клетчатые очертания стен, построенных из дерева и переплётов…

                                          — из романа Вениамина Александровича Каверина - «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове»

( кадр из фильма «Начало» 1970 )

Ну что же  - если не вышло кенгуру ( © )

Быстро скачет кенгуру
И в прохладу, и в жару,
Сумку он с собой несёт,
В ней малыш его живёт!

В сумке мягко и тепло,
Там малыш пьёт молоко,
И подобен прыгуну
Австралийский кенгуру!

Как лягушка, прыг да скок,
Чемпионский тот прыжок,
Не догонишь кенгуру,
Он летит, как на ветру!

                                                        Кенгуру
                                         Автор: Марк Львовский

Рассказ. Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса (Фрагмент )

... вот, у этого самого Смайли были и терьеры - крысоловы, и петухи, и коты, и всякие другие твари, видимо - невидимо, — на что бы вы ни вздумали держать пари, он всё это мог вам предоставить.

Как-то раз поймал он лягушку, принёс домой и объявил, что собирается её воспитывать; и ровно три месяца ничего другого не делал, как только сидел у себя на заднем дворе и учил эту лягушку прыгать.

И что бы вы думали — ведь выучил.

Даст ей, бывало, легонького щелчка сзади, и глядишь — уже лягушка перевёртывается в воздухе, как оладья на сковородке; перекувыркнётся разик, а то и два, если возьмёт хороший разгон, и как ни в чём не бывало станет на все четыре лапы, не хуже кошки.

И так он её здорово выучил ловить мух — да ещё постоянно заставлял упражняться, — что ей это ровно ничего не стоило: как увидит муху, так и словит.

Смайли говаривал, что лягушкам только образования не хватает, а так они на всё способны; и я этому верю.

Бывало — я это своими глазами видел — посадит Дэниела Уэбстера — лягушку так звали, Дэниел Уэбстер — на пол, вот на этом самом месте, и крикнет:

«Мухи, Дэниел, мухи!» — и не успеешь моргнуть глазом, как она подскочит и слизнёт муху со стойки,

а потом опять плюхнется на пол, словно комок грязи, и сидит себе как ни в чём не бывало, почёсывает голову задней лапкой, будто ничего особенного не сделала и всякая лягушка это может.

А уж какая была умница и скромница при всех своих способностях, другой такой лягушки на свете не сыскать.

А когда, бывало, дойдёт до прыжков в длину по ровному месту, ни одно животное её породы не могло с ней сравняться.

По прыжкам в длину она была, что называется, чемпион, и когда доходило до прыжков, Смайли, бывало, ставил на неё все свои деньги до последнего цента.

Смайли страх как гордился своей лягушкой, — и был прав, потому что люди, которые много ездили и везде побывали, в один голос говорили, что другой такой лягушки на свете не видано.

Смайли посадил эту лягушку в маленькую клетку и, бывало, носил её в город, чтобы держать на неё пари.

И вот встречает его с этой клеткой один приезжий, новичок в нашем посёлке, и спрашивает:

— Что это такое может быть у вас в клетке?

А Смайли отвечает этак равнодушно:

— Может быть, и попугай, может быть, и канарейка, только это не попугай и не канарейка, а всего - навсего лягушка.

Незнакомец взял у него клетку, поглядел, повертел и так и этак и говорит:

— Гм, что верно, то верно. А на что она годится?

— Ну, по-моему, для одного дела она очень даже годится, — говорит Смайли спокойно и благодушно, — она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.

Незнакомец опять взял клетку, долго - долго её разглядывал, потом отдал Смайли и говорит довольно развязно:

— Ну, — говорит, — ничего в этой лягушке нет особенного, не вижу, чем она лучше всякой другой.

— Может, вы и не видите, — говорит Смайли. — Может, вы знаете толк в лягушках, а может, и не знаете; может, вы настоящий лягушатник, а может, просто любитель, как говорится. Но у меня-то, во всяком случае, есть своё мнение, и я ставлю сорок долларов, что она может обскакать любую лягушку в Калаверасе.

Незнакомец призадумался на минутку, а потом вздохнул и говорит этак печально:

— Что ж, я здесь человек новый, и своей лягушки у меня нет, а будь у меня лягушка, я бы с вами держал пари.

                                                           -- из сборника сатирических рассказов Марка Твена - «Как меня выбирали в губернаторы»

Она же это умеет ( © )

Очень часто случалось,
Что за своим мольбертом
Ты проводил ночь
И рисовал меня,
Я была там для тебя
Часами, целыми часами,
И потом утром
Нас уставших до смерти
Солнце встречало
И мы спускались вместе
Оба счастливые
Выпить прекрасный кофе.

Богема, богема,
Нам с тобой было двадцать лет ;
Богема, богема,
Я ни разу не встретила тебя опять.

                                                                         Богема (отрывок)
                         Авторы: Шарль Азнавур и Жак Планте; Перевод: Наталия Белобородова

Чтобы собрать эту толпу, постоянно пребывающую в движении, шныряющую взад и вперёд, влекомую какими-то неясными целями, Жозефине достаточно запрокинуть голову, приоткрыть рот и закатить глаза — словом, стать в позу, показывающую, что она приготовилась петь.

Для этого годится любое место, ей даже не нужна открытая сцена, её устраивает первый же случайно выбранный уголок.

Весть о том, что Жозефина будет петь, распространяется мгновенно, и народ валит валом.

Иногда, впрочем, возникают препятствия, Жозефина любит выступать в неспокойные времена, у каждого об эту пору свои нужды и заботы, каждый хлопочет по своим делам, нам трудно при всём желании собраться так скоро, как этого хотелось бы Жозефине,

бывает, что она подолгу простаивает в своей пышной позе, пока не соберётся народ; она, понятно, приходит в неистовство, топает ножкой, ругается не подобающими девице словами и даже кусается.

Но и такое поведение не вредит её популярности; вместо того, чтобы обуздать чрезмерные притязания певицы, публика старается их удовлетворить:

во все стороны шлют гонцов (конечно, без Жозефинина ведома), чтоб они привели побольше слушателей; по всем дорогам расставляют посты — торопить опаздывающих; и всё это до тех пор, пока не наберётся достаточно народу.

Но что же заставляет всех угождать Жозефине?

На этот вопрос так же трудно ответить, как и на вопрос о Жозефинином пении, с которым он смыкается.

Следовало бы даже его опустить, соединив со вторым, если б можно было утверждать, что народ безоговорочно предан Жозефине ради её пения.

Но об этом не может быть и речи.

Наш народ, пожалуй, никому безоговорочно не предан; этот народ, который больше всего любит свою безобидную хитрость, свой детский лепет, свою невинную болтовню

— лишь бы чесать языком, — этот народ не способен на безоговорочную преданность, и Жозефина это чувствует, она с этим борется, не жалея своей слабой глотки.

Разумеется, утверждение столь общее рискует завести нас чересчур далеко; народ всё же предан Жозефине, хоть и не безоговорочно.

Он не станет, например, смеяться над Жозефиной, а ведь кое - что в Жозефине заслуживает осмеяния, тем более что смех у нас желанный гость; невзирая на все наши напасти, мы нередко про себя посмеиваемся; но над Жозефиной мы не смеёмся.

Порой мне кажется, что народ воспринимает Жозефину как слабое, беспомощное и в некотором роде незаурядное существо (в его представлении незаурядную певицу), доверенное его заботе; откуда у него это представление — сказать трудно, можно только констатировать самый факт.

Но над тем, что тебе доверено, не станешь смеяться; смеяться над этим значило бы попрать свой долг; самое злое, на что способны у нас самые злые, это иной раз сказать о Жозефине:

«Когда мы её видим, смех у нас застревает в горле».

Народ заботится о Жозефине, как отец печётся о своём ребёнке; ребёнок протягивает ручки, он то ли просит, то ли требует чего-то.

Естественно было бы предположить, что нашему народу не по нраву такие обязанности, но он их выполняет образцово, по крайней мере в данном случае.

Каждому из нас в отдельности было бы не под силу то, что доступно народу в целом.

Разумеется, и возможности здесь несоизмеримы: народу достаточно согреть питомца своим дыханием, и тот уже чувствует себя под надёжной защитой.

С Жозефиной лучше не говорить об этом.

«Вот ещё, нужна мне ваша защита!» — заявляет она.

«Посмотрим, что ты запоёшь без нас!» — думаем мы про себя.

Впрочем, это даже не возражение, скорее детская взбалмошность и детская неблагодарность; отец подобные выходки пропускает мимо ушей.

Но тут возникает нечто, плохо вяжущееся с подобным взаимоотношением Жозефины и народа.

Жозефина, оказывается, другого мнения, она считает, что это она защищает народ.

Её пение якобы спасает народ от всяких политических и экономических трудностей — вот какая ему присуща власть, а если оно и не устраняет самые трудности, то по меньшей мере даёт нам силы их сносить.

Жозефина, правда, этого не говорит открыто ни этими, ни другими словами — она и вообще-то мало что говорит, не в пример нашим краснобаям, но об этом вещают её сверкающие глаза, её крепко стиснутые зубки — у нас редко кто умеет держать язык за зубами, она же это умеет.
                                                                                                — из рассказа Франца Кафки - «Певица Жозефина, или Мышиный народец»

Ночью, перед рассветом ( © )

Город медленно сном наливается,
Опьянённый предчувствием лета.
Он не знает, что надвигается
Неземная Любовь - комета!

О кометах болтают разное.
Может, это - конец Света?
Уже близко смертельно опасная
Неземная Любовь - комета!

Скоро тело её горящее
Жалом врежется в шар голубой!
Чудо света грядёт настоящее,
Неземная комета - Любовь!

Разорвёт, разнесёт в клочья
Наш привычный, размеренный быт!
Потому, что сегодня ночью
К нам комета - Любовь летит!

Маком огненным зарево жаркое
Полыхает в ночи до рассвета.
Город наш ослепила яркая
Неземная Любовь - комета!

                                                          Любовь - комета
                                        Автор: Иванова Евгения Николаевна

Мохито, DJ DimixeR - Перед рассветом (ПРЕМЬЕРА клипа 2025)

Глава 7.  Экскурсия на Сяо - Кему (*) ( Фрагмент )

От устья Билимбе до Конора — 12 км по прямой линии.

В этот день, несмотря на хорошую погоду, нам удалось пройти немного.

На бивак мы стали около небольшой речки Сюригчи.

Нижняя часть её заболочена, а верхняя покрыта гарью.

Здесь был когда-то хороший лес.

Недавнее наводнение размывало оба берега речки.

Невдалеке от бивака Дьяков нашёл скелеты двух оленей, спутавшихся рогами.

Я отправился по указанному направлению и вскоре действительно увидел на земле изюбровые кости.

Видно было, что над уборкой трупов потрудились и птицы, и хищные звери.

Особенный интерес представляли головы животных.

Во время драки они так сцепились рогами, что уже не могли разойтись и погибли от голода.

Стрелки пробовали разнять рога: шесть человек (по три с каждой стороны) не могли этого сделать.

Можно представить себе, с какой силой бились изюбры!

Очевидно, при ударе рога раздались и приняли животных в смертельные объятия.

Хотя мулы наши были перегружены, тем не менее я решил дотащить эту редкую находку до первого жилого пункта и там оставить её на хранение у китайцев.

Ночью, перед рассветом, меня разбудил караульный и доложил, что на небе видна «звезда с хвостом».

Спать мне не хотелось, и потому я охотно оделся и вышел из палатки.

Чуть светало.

Ночной туман исчез, и только на вершине горы Железняк держалось белое облачко.

Прилив был в полном разгаре. Вода в море поднялась и затопила значительную часть берега.

До восхода солнца было ещё далеко, но звёзды стали уже меркнуть.

На востоке, низко над горизонтом, была видна комета. Она имела длинный хвост.

Скоро проснулись остальные люди и принялись рассуждать о том, что предвещает эта небесная странница.

Решили, что Земля обязана ей своим недавним наводнением, а Чжан Бао сказал, что в той стороне, куда направляется комета, будет война.

Видя, что Дерсу ничего не говорит, я спросил его, что думает он об этом явлении.

— Его так сам постоянно по небу ходи, людям никогда мешай нету, — ответил гольд (**) равнодушно.

При всём своём антропоморфизме он был прав и судил о вещах так, каковы они есть на самом деле.

Но вот на востоке стала разгораться заря, и комета пропала.

Ночные тени в лесу исчезли; по всей земле разлился серовато - синий свет утра.

И вдруг яркие солнечные лучи вырвались из-под горизонта и разом осветили всё море.

— Дерсу, — спросил я его, — что такое солнце?

Он посмотрел на меня недоумевающе и в свою очередь задал вопрос:

— Разве ты никогда его не видал? Посмотри! — сказал он и указал рукой на солнечный диск, который в это время поднялся над горизонтом.

Все засмеялись.

Дерсу остался недоволен: как можно спрашивать человека, что такое солнце, когда это самое солнце находится перед глазами?

Он принял это за насмешку.

Вследствие того что мы рано встали, мы рано выступили и с бивака.

      — из повести Владимира Клавдиевича Арсеньева - «Дерсу Узала. Из воспоминаний о путешествии по Уссурийскому краю в 1907 году»
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*)  Экскурсия на Сяо - Кему - На морских картах река обозначена как Сакхома.

(**) ответил гольд равнодушно - Гольд — устаревший термин, обозначавший нанайцев — народность, проживавшую по нижнему течению Амура и по притокам реки Уссури, а также в Приморье.

Поделиться с хорошим и скрыть от плохого

— Какой же ты, сукинов сын, преступник, — яростно шептал он. — Ты же — дурак и… и ты во сне живёшь, ты — добрейший человек, ведь вот ты что! Воображаешь ты, дурья башка! Паяц ты, актёришка и самозванец, а не преступник! Не Р - рокамболь, врёшь! Тебе, сукинов сын, до Рокамболя, как петуху до орла. И виновен ты в присвоении чужого звания, а не в краже со взломом, дур - рак!

                                                                                            -- Максим Горький. Роман «Жизнь Клима Самгина» («Сорок лет») / Цитата /

Но вот наступит весна, а с весною придёт вечность.
Воробьи будут купаться в грудах золотого песка.
Голубятники наполнят небо кувыркающимися флагами.
Девчонки разлинуют классами горящие тротуары и разрежут воздух быстрым свистом верёвок.
Тогда я хлопну парадною дверью.
Скину проношенное на локтях пальто.
Заброшу трижды латанные галоши.
Вырежу пониже ворот пёстрого платья и уйду по далёкой дороге.

                                                                                                                               Она была человеком, которому все известно... (отрывок)
                                                                                                                                                              Автор: Наталья Астафьева

УГРОЖАЕТ ЛИ НАМ ТЕРМОЯДЕРНАЯ ВОЙНА...

Угрожает ли нам термоядерная война?

Эта тема живо интересует любого психически вменяемого человека.

В «Новом русском слове» опубликована (29 августа) заметка Юрия Мейера.

Она называется «Люди, способные вызвать апокалипсис».

Мейер исследует документы советской прессы.

В частности, статью маршала Огаркова. (Июньский номер журнала «Коммунист».)

Статья Огаркова действительно производит жуткое впечатление.

Маршал говорит, что большевики способны нанести Америке превентивный термоядерный удар.

По его мнению, такая война не означает гибели человечества. Огарков думает, что в этой войне можно победить.

Далее Мейер успокаивает читателя. Говорит, что Огарков не всесилен.

Что у него есть влиятельный оппонент. А именно — министр обороны Устинов.

На заявление Огаркова министр реагировал в «Правде».

Написал, что термоядерная война повлечёт за собой колоссальные жертвы.

Что контролировать её ход — невозможно. Что победителей не будет...

Короче, выказал некоторую долю здравого смысла.

Сопоставляя эти документы, Мейер делает выводы о кремлёвском разброде. О разногласиях между коммунистическими лидерами.

Выводы эти смешны и наивны.

Юрий Мейер, как говорится, попался на удочку.

Устинов и Огарков разыграли совершенно банальный трюк.

Использовали приём, давно разработанный госбезопасностью.

Допустим, вы находитесь у следователя КГБ. Следователь кричит и топает ногами.

Называет вас агентом ФБР. Угрожает вам тюрьмой и мордобоем.

Вдруг отворяется дверь. В помещение заходит ещё один работник КГБ.

Как правило, более высокого ранга. Заходит и тихо говорит первому следователю:

— Нехорошо, товарищ Сидоров! Времена Ежова прошли. Зачем же вы топаете ногами?! Товарищ Довлатов уже готов чистосердечно всё рассказать...

По идее, слушая это, вы должны рассуждать так:

— Первый следователь — негодяй. А второй — либерал. Надо держаться поближе ко второму. А то ведь и по физиономии схлопотать недолго...

На эту удочку попадаются только дураки.

Оба работника КГБ действуют согласованно. В расчёте на твою пугливость, глупость, доверчивость.

Советские лидеры единодушны, как волки, преследующие жертву.

Их мнимые разногласия — дешёвый спектакль.

«Коммунист» и «Правда» топчутся возле одной лохани.

Получают указания в одном и том же месте.

Ловко жонглируют для виду кнутами и пряниками...

Нам бы, гражданам свободного мира, хоть каплю этого единодушия!

                                                                            — из сборника избранных эссе и фельетонов Сергея Довлатова - «Марш одиноких»

( кадр из фильма «Письма мёртвого человека» 1986 )

Присесть в Доме ... милости

Средневековие. Покой.
Размины улиц на раскате.
Где просит в милость золотой
Слепое солнце на закате,
Где припозднившийся монах
Бредёт по улице пустынной,
И наступает вечер длинный
Ленивой стрелкой на часах.

                                                      Средневековье ( отрывок )
                                                                Автор: Шерочка

Часть первая. Священный город. Глава первая, в которой я удостаиваюсь высочайшей чести, но радости от того не испытываю ( Фрагмент )

Тащили меня не к лестнице, ведущей наверх, в дворцы Урбиса.

Но и не вниз, хоть я нутром чуял – есть здесь ещё подземные этажи.

Вели по длинному коридору старой каменной кладки, почти тёмному – факелы висели раз на сорок шагов.

Стены были сырыми, пахло плесенью и гнилью.

Удивительно, рядом со святыней святынь, часовней, где Искупителя короновали, такое запустение!

– Братья во Сестре, – почему-то мне казалось, что два моих конвоира именно Сестру в молитвах вспоминают. – Пасынок Божий отпустил все мои земные грехи!

Наконец-то я дождался от них ответа.

– Мы слышали, Ильмар - вор, – ответил тот, что шёл слева.
– А грехи небесные на тебе, – уточнил второй.

Значит, всё.

Сейчас отправят меня к Господу – лично насчёт небесных грехов договариваться.

И тут уж даже Сестра не заступится.

А всего обиднее, что ноги до сих пор едва шевелятся и сопротивляться никаких сил нет.

Я насчитал восемнадцать факелов, прежде чем коридор кончился.

Не бездонным провалом в земле, и не топкой огненной, как я втайне боялся, а небольшим залом, немногим посветлее коридора.

И это был не просто подземный зал: жилая комната.

У стены два топчана дощатых, заправленных грубыми одеялами.

Стол простой, на нём немудреная еда: две луковицы, буханка хлеба, фарфоровая миска с двумя селёдками, две глиняные кружки с вином или водой.

За столом сидели двое.

Один – мужик лет сорока, лицо грубое, будто топором тёсанное, кожа серая, словно он из этого подвала лет десять не поднимался.

Рядом пацан лет десяти, как две капли воды похожий, сын, наверное.

Оба одеты в монашеские рясы из серого сукна, и у обоих глаза… пустые глаза, будто темнотой их выело.

– Ильмар - вор, – сказал один из моих конвоиров торжественно.

Словно мажордом на важном приёме гостя объявил…

– Повелением Пасынка Божьего отпущены ему грехи земные, остались грехи небесные.

Старший из монахов поднялся.

И на лице его появилась улыбка – сдержанная, но радостная.

Будто всю свою жизнь он меня здесь ждал, успел и сына невесть от кого прижить, и кожей посереть, но дождался - таки!

– Ильмар - вор… – проскрипел монах. Голос был сиплый, видно, от вечной сырости подземелий. – Хорошо. Тринадцатая камера.

Камера?

– Пасынок Божий велел мне грехи небесные замаливать, – быстро сказал я.
– Тут все их замаливают, – сообщил один из конвоиров. – Для того тебя и привели.

Вслед за монахом - надзирателем, что открыл тяжёлым ключом ещё одну дверь, меня вывели в следующий коридор – длинный и тёмный.

Мои конвоиры ловко прихватили со стены чадящие факелы.

Что за отсталость, просто средневековье какое-то, будто нет в Державе ярких карбидных и керосиновых ламп!

                                        — из второй книги дилогии «Искатели неба» писателя - фантаста Сергея Лукьяненко - «Близится утро»

( кадр из фильма «Царство небесное» 2005 )

Портрет в ботинках и без Ленина

Я не поручусь также за надёжность и стойкость в борьбе тех женщин, у которых личный роман переплетается с политикой, и за мужчин, которые бегают за всякой юбкой и дают себя опутать каждой молодой бабёнке ...
                                                                            -- Афоризмы от Владимира Ильича Ленина. Автор: Хасай (оборванная цитата)

В холодной Якутии,
Где злющий мороз,
В сосульку струя,
Промерзает насквозь!

Дрожащие пальцы,
Листок теребя,
Рискуют сломаться,
Настигла нужда!

Ведь это художник,
От Бога - Попов!
Рисует без кисти,
И карандашов!

Бюджетная краска,
Затейлив сюжет,
И вот получился,
Весёлый портрет!

Ехидные критики,
Не злите творца!
Художник так видит,
С другого конца!

Велик Александр,
Грандиозен Попов,
К созданью шедевров,
И смеха готов!

                                           Художник так видит!
                                        Автор: Ромиль Гизатулин

Высокий блондин в чёрном ботинке (1972)

Часть четвёртая ( Фрагмент )

Дронов кричал, топал ногой, как лошадь, размахивал гранками.

Самгину уже трудно было понять связи его слов, смысл крика.

Клим Иванович стоял по другую сторону стола и молчал, ожидая худшего.

Но Дронов вдруг выкрикнул:

— Я буду говорить прямо, хотя намерен говорить о себе, — он тотчас замолчал, как бы прикусив язык, мигнул и нормальным своим голосом, с удивлением произнёс:

— Здорово сказал, а? Ч - чёрт! Для эпиграфа сказал, ей - богу! Есть в натурке моей кое - какой перец, а? Так вот — о себе. Я — не буржуй, не социалист. Я — рядовой армии людей свободных профессий. Человек, который должен бороться за себя, не имея никаких средств к жизни, не имея покровителя и ничего — кроме желания жить прилично. Это желание — основа всех талантов и действий, как награждаемых славой, так и наказуемых законами. Я должен быть гибок, изворотлив и так далее. С кем я? С пролетариатом физического труда? Не гожусь, не способен на подвиги самозабвения. Я люблю вкусно есть, много пить, люблю разных баб. С хозяевами, с буржуями? Нет, это мне противно. Я умнее любого буржуя. Я не умею и не хочу притворяться миленьким.

— Расправив плечи, выпятив живот, он добавил:

— И маленьким.

Захлебнулся последним словом, кашлянул, быстро выпил стакан вина, взглянул на часы и горячо предложил:

— Клим Иванович, давай, брат, газету издавать! Просто и чисто демократическую, безо всяких эдаких загогулин от философии, однако — с Марксом, но — без Ленина, понимаешь, а? Орган интеллигентного пролетариата, — понимаешь? Будем морды бить направо, налево, а?

— Нужны деньги, — осторожно сказал Самгин.

— Святое слово! Именно — нужны деньги.

— И — большие.

— Божественно! Именно — большие. Ну, я уже опоздал, ах, чёрт! Надо отвезти гранки. Я ночую у тебя — ладно?

— Пожалуйста, — сказал Самгин.

В прихожей, забивая ноги в тяжёлые кожаные ботики, Дронов вдруг захохотал.

— Нет, сообрази — куда они зовут? Помнишь гимназию, молитву — как это?

«Родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу».

Размахивая шапкой, он произнёс тоном мальчишки, который дразнит товарища:

— А я — человек без рода, без племени, и пользы никому, кроме себя, не желаю. С тем меня и возьмите…

Тихонько свистнул сквозь зубы и ушёл.

Клим Иванович Самгин встряхнулся, точно пудель, обрызганный водою дождевой лужи, перешагнул из сумрака прихожей в тепло и свет гостиной, остановился и, вынимая папиросу, подвёл итог:

«Негодяй. Пошляк и жулик. Газета — вот всё, что он мог выдумать. Была такая ничтожная газета “Копейка”. Но он очень хорошо характеризовал себя, сказав: “Буду говорить прямо, хотя намерен говорить о себе”».

Клим Иванович щёлкнул пальцами, ощущая, что вместе с Дроновым исчезло всё, что держало в напряжении самообороны.

Являлось иное настроение, оно не искало слов, слова являлись очень легко и самовольно, хотя беспорядочно.

                                                                       — из незавершённого романа Максима Горького - «Жизнь Клима Самгина» («Сорок лет»)

( кадр из фильма «Высокий блондин в чёрном ботинке» 1972 )

Нет, не тот случай

Мы все до конца друг о друге не знаем,
А жизнь - чародейка щедра на сюрпризы.
Проваливая раз за разом экзамен,
Мы смотрим на что-то,  кто сверху, кто снизу.

Да только всё часто не так однозначно,
Чтоб чёрное - чёрным, а белое - белым.
И чешется рана под старой болячкой,
Желая когда - нибудь снова быть целой.

Порой, не узнать, что скрывает улыбка,
И буря эмоций в покое таится.
И где-то внутри надрывается скрипка,
И бьётся о прутья отчаянно птица.

Но это не то, что транслируют людям,
Для них ты пушистый, удобный и гладкий.
Мы все по одёжке, как водится, судим,
И думаем, будто у всех всё в порядке.

Не каждый, кто грустен на деле невесел,
Не каждый весёлый не грустен на деле.
Не каждый бывает с собою-то честен,
Чтоб правду другие увидеть сумели.

А если копнуть, то кому эта правда
Нужна и важна, по большому-то счёту?
Себе самому о себе лишь и надо
Ввести на неё безлимитную моду.

А те, кто кричат "Как делишки?" при встрече
Пускай остаются в неведеньи лучше.
"Спасибо, нормально" - порадовать нечем,
Не тот это случай...
                                                                                        Не тот случай
                                                                                  Автор: Елена Наамова

Книга вторая. Глава 11  ( Фрагмент )

После приёма у наместника Саргон продолжал жить в Бубасте, ожидая письма фараона из Мемфиса.

Тем временем среди офицеров и знати стали снова распространяться странные слухи.

Финикияне рассказывали, под большим, конечно, секретом, что жрецы, неизвестно почему, не только простили ассирийцам невыплаченную дань, не только навсегда освободили их от неё, но даже, чтобы облегчить Ассирии войну с северным соседом, заключили на долгие годы мирный договор.

— Фараон, — говорили финикияне, — совсем расхворался, узнав об уступках, которые делаются варварам, а царевич Рамсес страшно огорчён, но и тот и другой вынуждены подчиниться жрецам, так как не уверены в преданности знати и армии.

Это больше всего возмущало египетскую аристократию.

— Как, — шептались между собой увязшие в долгах знатные египтяне, — династия нам уже не доверяет? Видно, жрецы решили во что бы то ни стало довести Египет до позора и разорения. Ведь если Ассирия ведёт войну где-то на далёком севере, то как раз теперь и надо на неё напасть и с помощью завоеванной добычи пополнить обнищавшую царскую казну и поднять благосостояние аристократии.

Кое - кто из молодых людей осмеливался обратиться к наследнику с вопросом, что он думает об ассирийских варварах.

Наследник молчал, но огонь в его глазах и стиснутые губы достаточно выражали его чувства.

— Ясно, — продолжали шептаться знатные господа, — что династия опутана жрецами, она не доверяет знати, и Египту угрожают великие бедствия…

Это глухое возмущение вскоре вылилось в тайные совещания, чуть ли не заговоры, и хотя в них принимало участие большое количество людей, самоуверенные или ослеплённые жрецы не прислушивались к мнению придворных, а Саргон, замечавший эту ненависть, не придавал ей значения.

Он понимал, что Рамсес не любит его, но приписывал это случаю в цирке и особенно ревности.

Уверенный в своей неприкосновенности в качестве посла, Саргон много пил, проводил время в пирушках и почти каждый вечер уходил к финикийской жрице, которая всё милостивее принимала его ухаживания и подарки.

Таково было настроение высоких кругов, когда однажды ночью во дворец Рамсеса явился Ментесуфис и сказал, что ему необходимо немедленно видеть наследника.

Придворные ответили, что у царевича находится сейчас одна из его женщин и они не смеют его беспокоить.

Но так как Ментесуфис продолжал настаивать, Рамсеса вызвали.

Наместник тотчас же вышел, даже не выказывая недовольства.

— Что случилось? — спросил он жреца. — Разве у нас война, что ты утруждаешь себя делами в столь поздний час?

Ментесуфис пристально посмотрел на Рамсеса и, вздохнув с облегчением, спросил:

— Ты никуда не уходил сегодня вечером?
— Ни на шаг.
— И я могу дать в этом слово жреца?

Наследник удивился.

— Мне думается, — ответил он гордо, — что твоё слово излишне, раз я даю своё. Но в чём дело?

Они вышли в отдельный покой.

— Знаешь, государь, — сказал взволнованно жрец, — что случилось час назад? Какие-то молодые люди напали на Саргона и избили его палками.
— Кто такие? Где?

— У павильона финикийской жрицы Камы, — продолжал Ментесуфис, внимательно следя за выражением лица наследника.
— Вот смельчаки! — удивился Рамсес. — Напасть на такого силача! Он, должно быть, там не одного изувечил!

— Но покуситься на посла! На посла, охраняемого величием Ассирии и Египта! — вскричал жрец.
— Хо - хо! — рассмеялся царевич. — Так царь Ассар посылает своих послов даже к финикийским танцовщицам!..

Ментесуфис оторопел, но вдруг хлопнул себя по лбу и тоже расхохотался.

— Подумай только, царевич, как я недогадлив и до чего не искушён в политике. Ведь я и не сообразил, что Саргон, шатающийся ночью у дома подозрительной женщины, уже не посол, а частное лицо! Но как бы там ни было, — прибавил он, — вышло нехорошо. Саргон ещё, пожалуй, на нас обидится.

                                                                                              — из исторического романа польского писателя Болеслава Пруса - «Фараон»

( кадр из фильма  «Бриллиантовая рука» 1968 )

О душевной тишине

Когда в душе покой и тишина,
не забывай о том, что жизнь страшна,

что так же кратки эти вспышки счастья,
как фотовспышки, что вообще разлад
нормален, что и в самый миг объятья
ты одинок, что ничего назад

не возвратить, что впереди провалы
на истинном, казалось бы, пути,
что легче пасть, чем этот груз нести.
И главное — что времени так мало

                                                                            Когда в душе покой и тишина ...
                                                                                     Автор: Михаил Кукин

Глава тринадцатая ( Фрагмент )

Илья Леонтьевич с утра возился в саду.

Мелкий дождь моросил на седую его бороду, на чёрную безрукавку, на сизую траву вокруг, на опадающие золотые листья берёз.

Налегая ногой на лопатку, покряхтывая, Илья Леонтьевич перекапывал розовый куст.

Когда лопатка задевала за корень, он морщился, опускался на колени и пальцем отковыривал корешок, бормоча по давнишней привычке вслух:

«Терпение можно испытывать лишь до известней границы, далее — я могу впасть в раздражительность, и это дурно. Но если это дурно, всё же не значит, что я не могу быть раздражителен».

Скверное настроение у Ильи Леонтьевича началось неделю тому назад по ничтожному поводу.

Ещё летом он послал племяннику своему Михаиле Михайловичу, по его просьбе, свой, лет двадцать лежавший в сундуке, дворянский мундир с золотым шитьём, совсем новешенький.

Дворянские выборы давным - давно прошли, но Михаил мундира назад не присылал.

При встрече Илья Леонтьевич не мог глядеть в глаза племяннику и сердился на него и на себя за мелочность.

Хотя мундир Илье Леонтьевичу был совершенно не нужен, всё же неделю тому назад он послал за ним нарочного, который и привёз мундир, но не тот, что Илья Леонтьевич дал этим летом Михаиле поносить, а какой-то весьма поношенный мундир с обшарканным шитьём.

Тогда Илья Леонтьевич написал Михаиле:
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

«Я оставил тебе мундир поносить, а ты прислал мне взамен какие-то скверные обноски.

Мне обидно не то, что ты взял мой мундир, прислав негодный, а обидна эта манера, взгляд на вещи; также и то, особенно, что ты, обидев меня, сам же меня считаешь мелочным, что и высказывал Анне Аполлосовне, и даже смеялся, представляя в жестах, как, будто бы я, надев мундир, расхаживаю один по дому…

Повторяю, что мундир мне не нужен и расхаживать в нём я не собираюсь, тем более — потешать других, но прошу тебя всё же мой мундир вернуть в целости, а присланный тобою, обшарканный, отсылаю…»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

И так далее и так далее…

Досадовал Илья Леонтьевич на всю эту историю и не мог найти в себе ни подобающего спокойствия, ни душевной тишины.

А нынче ночью к тому же и видел во сне Михаила, — стоит будто бы он в новом мундире, застёгнутом на одну верхнюю пуговицу, и показывает язык.

Отковыряв пальцем раздражавший его корень розы, Илья Леонтьевич, кряхтя, вытащил из ямы куст, обил землю и завернул его в рогожу.

В это время в саду появилась Анисья, крича ещё издали:

— Илья Леонтьевич, барышня приехали!

Это уже было ни на что не похоже: внезапно, не известив, свалиться как снег на голову.

                                                                                                                                      -- из романа Алексея Николаевича Толстого - «Чудаки»

( кадр из фильма «Почти смешная история» 1977 )

На ландшафтах сознания

Он скроён из интриг,
он летит сквозь табу;
Он не ведает бед,
проникая в толпу.
 
Он шлифует себя
там, где все – как один,
Он идёт напролом,
чтоб не ведать руин.

Он закручен игрой,
в нём поёт колесо;
Он шифрует свой путь,
если блеф – налицо.

Его жертвы гибки,
точно кошки в ночи;
Он их кормит с руки
и свивает в плющи.

И выносит вперёд
золотая стезя,
А тоска не страшна,
где бояться нельзя.

                                          Соблазн (отрывок)
                                      Автор: Игорь Платонов

Будто бы ничего не менялось, ибо любое изменение грозило переменами, чем-то невообразимым и страшным, что губит любую надежду на определённое будущее, а Лара хваталась за него, еле держалась за мысль, что всё ясно и понятно, и лишь это успокаивало её, это давало возможность приходить домой, садиться на пол, готовить ужин и пить шампанское, глядя на куб. 

Что будет, если открыть куб? 

Что будет?

Лара миллионы часов тратила на размышления, что там.

Вероятно, не еда, – ведь через пару дней не запахло пропавшим, но что там?

Всё что угодно. Пока не откроешь коробку, – там всё что угодно.

Лара могла позвонить матери и сказать: а знаешь, у меня есть яйцо Фаберже, – и не соврёт, ведь в кубе может быть всё что угодно.

Как в игровом автомате крутятся картинки, так и тут словно выпадает всё сразу.

Но если открыть коробку, – то тайна нарушится и Лара получит лишь что-то одно. 

Так надо ли открывать? 

Вместе тем, если она откроет и узнает, какое страшное дело скрывает куб, разве это успокоит её?

Если там что-то плохое, опасное, расстраивающее – разве это не усложнит накатанную жизнь?

Не даст повода для взрыва основания мироздания?

Нельзя думать о смысле жизни слишком долго, иначе ты убедишься, что его нет.

И нельзя открывать фарфоровый куб. Нужно сделать вид, что его нет.

Да, и тогда проблема решится сама. Нет, проблемы и не будет. Нет куба, нет проблем.

Нет, куб есть, но разве можно вскрыть фарфоровый куб?

Разве можно поместить что-то внутрь него? Нет.

И сегодня смысл фарфорового куба лишь в том, чтобы быть фарфоровым кубом, не больше, не меньше. 

Довольная своим выводом Лара отошла.

Куб стоял в тени, освещённый лишь лучами фонарей из окна.

Комната кишела полумраком, и во всех углах висели тени висели тени.

Они паутиной спускались на ножки стола, телевизор, диван.

Куб словно светился в их крепких объятиях, неспособных сжать до смерти, задушить.

Куб был молодцом, и скотч отбивал все атаки как тьмы, так и света, отражая сияние прямо в глаза.

Самодостаточный, холодный, идеальный куб на полке.

Лара только решила, что он просто будет стоять, как декор, но не могла отвести взгляд, застыв в нерешительности.

Она ломала руки, редко моргая, застыв в напряжении.

Куб заполонял весь её мозг, всё её существование, вторгался в уголки души и не отпускал.

Серце Лары билось как бешенное, меж тем всё равно почти застыв от ужаса. 

Куб больше не был другом. Кубом. Тайной. Он стал властителем.

Лара только осознала, как много места он занял в её жизни и голове.

Куб пришёл из неоткуда и уже нарушил её быт. 

Нет, куба всё же нет. 

И в ужасе девушка накинула на фарфор чёрный платок, что так вовремя оказался под рукой.

Но это не прекратило приступ паники.

Посылка словно излучала странные волны волны, распространяла их по всей квартире, и те многократно усиливались, отражаясь от стен, и сходились в той точке, где стояла Лара.

Впрочем, никакого вреда от них не было.

Просто притяжение, что так пыталась нарушить девушка, никак не поддавалось ей и лишь глубже запихивало в капкан. 

                                                                                                                                                                                                  Куб (отрывок)
                                                                                                                                                                                                Автор: marusyatka