И тогда он понял, что ему нужно срочно связаться с самым секретным  отделом самых секретных Спецслужб

Х: Так, ладно, подождите. Хорошо, ладно, допустим. Но вот это вот изнасилование Татьяны, уроженки Кисловодска. Это как вы объясните?
М: Давайте прекратим трындеть, послушаем авторитетного милиционера.

Х: Послушаем, хорошо.
М: Рафик в этот день с утра что-то подозревал. Он мне рассказывал, говорит: «я утром встал, точно думаю, что сегодня изнасилование будет. Пойду в лес спрячусь». Он говорит, точно знал: сегодня в ауле будет изнасилование, у него интуиция есть. Он поехал в лес. Для храбрости выпил бутылку водки, ну чтоб как, такое известие внутреннее. Он спрятался за дубом, «чтоб вообще ни с кем не встречаться, хочу» - говорит. И тут, вот эта жительница Кисловодска целенаправленно через лес шла. Целенаправленно. Видит - Рафик прячется за деревом - она к нему. Он за другое дерево - она к нему. Он говорит: « Что ты от меня хочешь?». Она на себе платье порвала, насильно вытащила ремень у Рафика, связала себе руки, а после уже посадила его в машину, нажала на газ. Рафик уехал в аул, а она вот так вот кувырками упала в овраг, потеряла сознание.

Х: Специально?
М: Специально! И Рафик приехал сразу к нам говорит: « там сумасшедшая, с порванным (платьем), ремень жалко. Верните мне его и приведите её в чувства».

                                                                                          Рафик не виноват (отрывок) © Озвучка: Харламов; Мартиросян.   

СТО ЛЕТ ТОМУ ВПЕРЁД | ПОБЕДА НАД ГЛОТОМ

Граф и графиня рады были, что я разговорился.

— А каково стрелял он? — спросил меня граф.
— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеётесь, графиня? Ей - богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: «Кузька, пистолет!» Кузька и несёт ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!

— Это удивительно! — сказал граф, — а как его звали?
— Сильвио, ваше сиятельство.

— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места, — вы знали Сильвио?
— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство стало быть знали его?

— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам... но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?
— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

— А сказывал он вам имя этого повесы?
— Нет, ваше сиятельство, не сказывал... Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините... я не знал... уж не вы ли?..

— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи...
— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.
— Нет, — возразил граф, — я всё расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

Пять лет тому назад я женился. — Первый месяц, the honey - moon  /медовый месяц (англ.) /провёл я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжёлых воспоминаний.

Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперёд.

На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело.

Я вошёл в эту комнату и увидел в темноте человека, запылённого и обросшего бородой; он стоял здесь у камина.

Я подошёл к нему, стараясь припомнить его черты.

«Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим голосом.

«Сильвио!» — закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. — «Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?»

Пистолет у него торчал из бокового кармана.

Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась.

Он медлил — он спросил огня. Подали свечи.

Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить.

Он вынул пистолет и прицелился... Я считал секунды... я думал о ней... Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку.

«Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне всё кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнём сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому».

Голова моя шла кругом... Кажется, я не соглашался...

Наконец мы зарядили ещё пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер.

«Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду.

Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить... но — я выстрелил, и попал вот в эту картину.

( Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания. )

                      -- из повести А. С. Пушкина - «Выстрел»  входящей в цикл «Повести покойного Ивана Петровича Белкина»

( кадр из фильма "Профессионал" 1981 )

Как пёс учуявший скверну

Оливковой рощей, весёлой походкой,
С бочонком подмышкой, шёл к дому монах.
Деревья он радовал песнею звонкой,
Что ночью звучала в девичьих устах.

Устав в кабаке от бесчинств и порока,
С собой прихватив лишь бочонок вина,
Он весело шёл без стыда и упрека,
Лишь песню орал, пил вино допьяна.

«Иду за любовью я к храму Венеры,
Я золото ей положу на алтарь –
Вот щедрая жертва служителям веры!
Пусть вечно горит наслаждений фонарь!»

Он весело шёл без стыда и упрёка.
Лишь песню орал – был весёлый монах.
И песня была без греха и намёка,
Бочонок был лёгок в счастливых руках.

Пусть ряса на нём, подпоясан верёвкой,
Пусть только бочонок вина у него –
Он жизнь свою видел весёлой и лёгкой,
Есть песня – и больше не надо ему ничего.

«Пришёл  за любовью я к храму Венеры,
Мешок золотых я принёс к алтарю  –
Всем тем, кто влюблён, и кто любит без меры,
Сегодня я щедрую жертву дарю!»

                                                                                          Весёлый монах
                                                                                     Автор: Юрий Фирсов

ПЕСЕНКА ПРО ЧЁРТА Роман Пономарёв Дворовый фольклор Folk yard

Глава Х ( Фрагмент)

Вечером, после обеда, брат Арканжиа пришёл играть с Тэзой в карты.

На этот раз он был необычайно весел.

Когда монах бывал в духе, он любил тыкать Тэзу в бок кулаком, а та награждала его увесистыми оплеухами, и оба хохотали так, что стены тряслись.

Затем он придумывал самые невероятные шутки: разбивал носом стоявшие на столе тарелки, бился об заклад, что высадит задом дверь столовой, высыпал в кофе старой служанки весь табак из своей табакерки, или, притащив пригоршню камешков, засовывал ей их за пазуху и проталкивал рукой до самого пояса.

Эти взрывы бурной весёлости проявлялись у монаха по поводу сущих пустяков, перемежаясь с обычным для него состоянием гнева.

Нередко вещи, которые никому не казались смешными, вызывали у него приступы бешеного хохота.

В таких случаях он топал ногами и, держась за живот, вертелся по комнате волчком.

— Значит, вы не хотите сказать мне, отчего вы такой весёлый? — спросила Тэза.

Монах не отвечал. Усевшись верхом на стуле, он проскакал вокруг стола.

— Да, да, прикидывайтесь дурачком, — заявила Тэза. — Боже мой, до чего вы глупы! Если господь бог видит вас сейчас, то-то уж, верно, он вами доволен!

Монах повалился на пол и, лёжа на спине, задрыгал в воздухе ногами. Не вставая, он с важностью заявил:

— Он видит меня, он мною доволен, это ему угодно, чтобы я был весел… Всякий раз, как он соизволяет послать мне развлечение, он наполняет звоном моё тело. И тогда я катаюсь по полу. От этого весь рай смеётся.

Он прополз на спине до самой стены.

Потом встал на голову и начал во всю мочь барабанить по стене каблуками.

Ряса его завернулась и обнаружила чёрные штаны, заплатанные на коленях квадратиками зелёного сукна.

— Господин кюре, видите, что я умею, — заговорил он снова. — Бьюсь об заклад, вам так не сделать… Да ну же, посмейтесь хоть немного! Лучше елозить на спине, чем мечтать о подстилке из шкуры какой - нибудь негодяйки. Вы меня понимаете, не так ли? Подурачишься с минуту, потрёшься спиной, вот и избавишься от скверны, успокоишься. Я, когда верчусь, воображаю себя божьим псом, — вот почему я и говорю, что весь рай бросается к окнам, смотрит на меня и смеётся… И вам не грех посмеяться, господин кюре! Всё это я делаю не только ради святых, но и ради вас. Глядите, вот я кувыркаюсь для святого Иосифа. А сейчас для святого Иоанна, а теперь для архангела Михаила. А это вот — для святого Марка и для святого Матфея.

И, перебирая целую вереницу святых, он прошёлся колесом по комнате.

Аббат Муре сначала глядел молча, опершись кулаками на край стола. Но под конец и он улыбнулся.

Обычно непомерная весёлость монаха тревожила его. В это время тот оказался поблизости от Тэзы, и она пнула его ногой.

— Ну, — сказала она, — будем мы, в конце концов, играть или нет?

Брат Арканжиа в ответ зарычал. Он встал на четвереньки и пошёл прямо на Тэзу, изображая волка.

Дойдя до неё, просунул ей голову под юбки и укусил за правое колено.

— Оставьте меня в покое! — закричала та. — Уж не мерзости ли у вас какие на уме?

— У меня? — пробормотал монах.

Его так развеселила эта мысль, что он точно прирос к месту, и не в силах был подняться.

— Эге, гляди-ка, ведь я чуть было не подавился, когда попробовал твоего колена. Ух, и грязное же оно!.. Я кусаю баб, а потом на них плюю, вот как!

И он заговорил с Тэзой на «ты» и принялся плевать ей на юбку.

Поднявшись, наконец, на ноги, он стал отдуваться, потирая себе бока.

От взрывов смеха брюхо его сотрясалось, словно бурдюк, из которого выливают остатки жидкости.

Наконец он серьёзно и громко произнёс:

— Давай играть… Чему я смеюсь — это моё дело. Вам этого знать незачем, так-то, Тэза!

                    -- из романа «Проступок аббата Муре»  французского писателя Эмиля Золя входящего в цикл «Ругон - Маккары»

( Художник Беллея Гаэтано )

Талоны по обычному курсу

Стрельцы спасут!
Стрельцы спасут!!
А что стрельцы?!
Им - что прикажут...
И за длиннейшую из смут
ещё примерно всех накажут.
Шесть месяцев велит Указ
виновных привлекать к ответу.
Шесть дней отмерить в самый раз,
да вот беда - виновных нету.
Опять запуганный народ
привыкнет к дикому террору.
Уж не в семнадцатый ли год
они отчалили "Аврору"?
А где наш новый рулевой?
Здоров ли? Выдержит ли смену?
Голодный бунт на кормовой
ему доложат, как измену...

                                             ГКЧП в Москве (*)
                                     Автор: Владимир Юденко

(*) ГКЧП в Москве - Авторское.

«Невозвращенец» ( Фрагмент )

— … И вот я вас хочу спросить, а у вас нема, случайно, конечно, новых талонов? — женщина заглянула мне в глаза сбоку, и снова в синем сиянии луны её лицо мгновенно проделало путь превращений от рекламы какого - нибудь довоенного шампуня из полузабытой «Бурды» до панночки дьявольской. — А я б у вас купила б один к ста или как тут в Москве дают? Очень мне обуви надо…

— К сожалению, — я остановился. Только теперь я заметил, что так и тащу на виду автомат с примкнутым штыком. Складывая и убирая «калашникова» под куртку, я повторил: — К сожалению… у меня есть совсем немного… только на сегодня… впрочем… если на площади ничего, за чем я иду, не будет, я могу вам отдать по обычному курсу, один к восьмидесяти… на следующей неделе я должен получить ещё немного… так что, если хотите…

— Вот же спасибо! — она сразу забыла все свои давние горести и страхи этой ночи. — Вот же спасибо вам! Так я с вами уж, конечно, до самой площади и пойду. А можем, если хочете, вот и на лавочке тут посидеть… пока ж рано?

Слева от нас маленький сквер возле какого-то дома из старых функционерских.

Пустая милицейская будка с выбитыми стёклами темнела на краю сквера.

Я взглянул на часы на столбе — было без четверти два. На площади я собирался быть около пяти.

— Что ж… давайте посидим, покурим.

Мы разыскали в темноте полусломанную скамейку, сели, закурили. У неё была, конечно, настоящая «Ява», я свернул свою, от протянутой ею пачки отказался — много лет я уже не принимал никакого угощения.

Мы затянулись, я достал транзистор — минут пять можно было себе позволить послушать новости, тем более что к концу месяца батарейки обязательно должна была получить жена через очередную помощь «Иносемьи».

Её парижская родня самим своим существованием давала нам возможность и кормиться по талонам, и получать иногда нормальную одежду, обувь, батарейки — правительство не хотело терять тех, кто мог хотя бы когда - нибудь ввезти в страну и настоящие деньги…

Транзистор щёлкнул и захрипел.

«…столица Эстонской Республики. Здравствуйте, дорогие русские друзья! Передаём новости. Вчера в лагере для интернированных граждан России произошли беспорядки. Федеральная полиция приняла меры. В парламенте Прибалтийской Федерации депутат от Кенигсберга господин Чернов сделал запрос…»

Я крутил настройку: от «Прибалтийского голоса свободы» точного времени лишний раз не дождёшься.

«…в Крыму. Так называемое симферопольское правительство даёт приют отребью, бежавшему на остров. Бандиты из пресловутой Революционной Российской Армии готовятся к вторжению в нашу страну. Всеобщее возмущение прогрессивной интеллигенции демократических стран вызывает в этой связи позиция печально известного сочинителя Аксёнова, благословившего своей последней бездарной книжонкой „Материк Сибирь“ кровавый мятеж азиатских повстанцев, продолжающих зверствовать в Оренбурге, Алма - Ате и Владикавказе. По сведениям газеты американских коммунистов „Вашингтон пост“, недавно этот якобы русский писатель был принят верховным муфтием всех татар Крыма…»

Я выключил — батарейки садились, а время говорить, видно, не собирались.

Теперь они говорят время всё реже, чтобы заставить побольше слушать всякую чушь.

— Ото ж сволочи! — убеждённо сказала моя спутница и швырнула окурок в кусты. И тут же без всякой видимой связи спросила: — А у вас, конечно, извиняюсь, талоны откуда? Может, за границей кто есть или как?

Чёрт его знает, сколько мне ещё пришлось бы пережить переворотов, чтобы отучиться от этой даже не привычки — порока: полной, полнейшей беспомощности перед этими, перед захватчицами!

Я не сказал о родственниках жены.

— Да так… на работе, — бормотал я, выключая транзистор и пряча его во внутренний карман. — Нам платят так…
— А где же вы работаете? — она говорила всё тише, теперь она шептала, хотя недавно, когда было опасно и надо было молчать, она голосила вовсю. — А где, а? Извиняюсь, конечно…

Мы уже сидели, обнявшись.

Автомат резал ремнём шею и давил и мне, и ей грудь, я стащил его и положил рядом на скамейку.

Она просунула руки под мою куртку.

— Замёрзла… вот же ж лавка холодная, ты смотри — на ней же мороз…

Я действительно увидел на лавке, на её выпуклых планках, иней… Её кожаное пальто свесилось полой, пола слегка дёргалась и мела по снегу…

— Ну… ты не сказал… — её акцент сейчас был почти незаметен, и слова она уже не пела, а выдыхала. — Не сказал… где… где ты работаешь…

Я сел, снова свернул листок с табаком, чиркнул зажигалкой. Она поправляла волосы, знобясь, застёгивая пальто.

— Где, а?
— Ну… в газете, — буркнул я. Я был уже учён и давно не говорил без крайней надобности, где я служу. Тут же спохватился: она могла и знать, что в редакциях талонами не платят…

Но она не знала.

Когда я поднял глаза, она стояла передо мной, и ствол моего автомата был направлен мне прямо в лоб.

— Сучка, — сказала она. — Сучка, говно. Давай сюда талоны свои сраные, журналист хренов. Ото из-за таких гнид и началось всё! Жили, как люди, всё было нормально, мужик по шесть тыщ «горбатых» за хороший день зароблял, а вам всё было плохо! Завидущие твари! Леонид Ильич вам плохой был, а у нас при нём в городе такая чистота была, и деловым людям, которые жить могли, жизнь была!.. Сталин вам плохой был, Брежнев вам был плохой, вам Горбачёв угодил!.. Давай талоны сюда, а то убью интеллигента московского, вот точно — убью!

Я медленно привстал со скамейки, и она с коротким визгом отскочила подальше, вскинула ствол…

— Тише… — я полез во внутренний карман. Я бы охотно отдал ей эту сотню талонов, но вовсе не был уверен, что она после этого не разрядит с перепугу в меня рожок. И в мирное время эти не слишком были милосердны… — Тише… сейчас я отдам тебе эти поганые талоны… только не стреляй, дура… тебя же Комиссия сразу возьмёт… тише… сейчас…

Можно было, конечно, упасть плашмя, рвануть её за ноги в скользких полусапогах — и ничего бы она не успела, подумаешь, террористка…

Но одно она могла успеть: выпустить очередь у меня над головой, а здесь, среди этих обречённых домов, шум почти так же убийственен, как и пуля.

Я уже готов был вытащить из кармана руку с талонами, когда в дальнем конце улицы раздался рёв моторов.

Вот уже показался передний танк — лёгкий, десантный, следом одна бээмпэ, другая, грузовик под брезентом и танк замыкающим…

На Спиридоновке начиналась очередная ночь.

                                                                                                              -- из романа - антиутопии Александра Кабакова - «Невозвращенец»

Дитя Чуда

Маргарите с.

Ты о чуде долго молила,
Призывая матерь господню.
И всё глуше, всё безысходней
Становилось в жизни немилой.
И вняла царица небесная —
Развязала путы безбольно
И под светлый звон колокольный
Послала гостя чудесного.
Но, изжив мгновение это,
Жажда чуда в сердце упала,
И навек тебя осияла
Благодать вечернего света.
Говорили люди с участьем:
«она вовсе стала блаженной».
И не видели нити нетленной,
И не знали, в чём её счастье.

                                                  Ты о чуде долго молила…
                                                    Автор: Аделаида Герцык

Хороших отцов не бывает – таков закон; мужчины тут ни при чём – прогнили узы отцовства.

Сделать ребёнка – к вашим услугам; иметь детей – за какие грехи?

Останься мой отец в живых, он повис бы на мне всей своей тяжестью и раздавил бы меня.

По счастью, я лишился его в младенчестве.

В толпе Энеев, несущих на плечах своих Анхизов (*), я странствую в одиночку и ненавижу производителей, всю жизнь сидящих на шее родных детей.

Где-то в прошлом я оставил молодого покойника, который не успел стать моим отцом и мог бы теперь быть моим сыном.

Повезло мне или нет? Не знаю.

Но я обеими руками готов подписаться под заключением известного психоаналитика: мне неведом комплекс «сверх - я».

Умереть – это ещё не всё: важно умереть вовремя.

Скончайся мой отец позднее, у меня появилось бы чувство вины.

Сирота, сознающий своё сиротство, склонен себя корить: опечаленные лицезрением его персоны родители удалились в своё небесное жильё.

Я блаженствовал: моя печальная участь внушала уважение, придавала мне вес; сиротство я причислял к своим добродетелям.

Мой отец любезно отошёл в вечность по собственной вине – бабушка постоянно твердила, что он уклонился от исполнения долга.

Дед, по праву гордившийся живучестью Швейцеров, не признавал смерти в тридцатилетнем возрасте: в свете столь подозрительной кончины он стал сомневаться, существовал ли вообще когда - нибудь его зять, и в конце концов предал его забвению.

А мне даже не пришлось забывать: покинув земную юдоль на английский манер, Жан - Батист не удостоил меня знакомством.

Я и по сей день удивляюсь, как мало знаю о нём.

Меж тем он любил, хотел жить, понимал, что умирает, – иначе говоря, был человеком.

Но к этой человеческой личности никто из членов моей семьи не пробудил во мне интереса.

Долгие годы над моей кроватью висел портрет маленького офицера с простодушным взглядом, круглым лысым черепом и большими усами; когда мать вышла замуж второй раз, портрет исчез.

Позднее мне достались книги покойного: трактат Ле Дантека о перспективах науки, сочинение Вебера «Через абсолютный идеализм к позитивизму».

Как и все его современники, Жан - Батист читал всякий вздор.

На полях я обнаружил неразборчивые каракули – мёртвый след недолго горевшего пламени, живого и трепетного в пору моего появления на свет.

Я продал книги: что мне за дело до этого покойника?

Я знал о нём понаслышке, не больше чем о Железной Маске или шевалье д’Эоне (**), и то, что было известно, не имело ко мне никакого отношения; даже если он и любил меня, брал на руки, смотрел на сына своими светлыми, ныне истлевшими глазами, никто не сохранил в памяти этих бесплодных усилий любви.

От моего отца не осталось ни тени, ни взгляда – мы оба, он и я, какое-то время обременяли одну и ту же землю, вот и всё.

Меня воспитали в сознании, что я не столько сын умершего, сколько дитя чуда.

Этим наверняка и объясняется моё беспримерное легкомыслие.

                                          -- из автобиографической повести французского писателя и философа Жана - Поля Сартра - «Слова»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) В толпе Энеев, несущих на плечах своих Анхизов -  «Эней, Анхиз и Асканий» — скульптурная группа работы Джованни Лоренцо Бернини, созданная в 1618 – 1619 годах. Изображает сцену из эпической поэмы «Энеида» Вергилия, в которой герой Эней выводит свою семью из горящей Трои. Эней держит на плечах своего престарелого отца Анхиза, который несёт в руке сосуд с прахом предков. Третий персонаж — Асканий, сын Энея, который следует за ними и несёт вечный огонь из храма Весты, который должен осветить новую жизнь Рима.

(**) шевалье д’Эоне - Шевалье д’Эон (полное имя — Шарль - Женевье́в - Луи́ - Огю́ст - Андре́ - Тимоте́ д’Эо́н де Бомо́н) — французский дворянин, тайный агент, принадлежавший к дипломатической сети «Королевского секрета». Родился 5 октября 1728 года в Тоннере, Франция. Умер 21 мая 1810 года в Лондоне, Великобритания. 48 лет жизни провёл как мужчина, а 34 года — как женщина (вопрос о его половой принадлежности остаётся открытым). Несмотря на хрупкое телосложение, шевалье считался одним из лучших фехтовальщиков своего времени. К концу жизни создал школу фехтования. Д’Эон участвовал в Семилетней войне и шпионил в пользу Франции, находясь в России и Англии.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма  «Человек в железной маске» 1998 )

Мышь IV.  II от Иштар Борисовны.

Однажды утром рано,
Решила мышь гулять -
По улице шагала,
Друзей хотела встретить.

Подходит автобус -
Большой и ярко - красный!
Она решила смело
Взойти наверх тотчас же.

Внутри просторно было,
Просторно и уютно...
Но тут водитель громко
Закричал ей вдруг:

— Эй, милая подружка,
Плати скорей за проезд!
Или иди отсюда —
Без денег места нету!

Заплакала бедняга:
«Нет денег у меня...»
Водитель пожалел её:
«Ну ладно, проходи-ка!»

Теперь вот каждый вечер
Её мы видим там -
За шустрым водителем
Заводит песню мышь!

Так ездить весело нам всем,
Весёлое веселье -
Автобус с песней едет,
И радость дарит людям!

                                                Однажды утром рано
                                                      Автор: Нейросеть

"Позови меня с собой" из сериала "Улицы разбитых фонарей"

Глава 3.Позови меня с собой ( Фрагмент )

Голова выглядела величественно даже с чёрными потёками на щеках.

Волосы, за которыми покойная при жизни застенчиво прятала свои косметические шрамы, были теперь подняты вверх и собраны в одну из тех диковатых громоздких причёсок, какие она так любила в свои трезвые дни: за её затылком блестела массивная золотая арфа, и рыжие пряди были привязаны к её струнам, словно мёртвая медуза давала окаменевшим слушателям свой прощальный концерт.

Так оно, по сути, и было.

Только пела не мёртвая голова, а эстрадный певец с завязанными глазами.

Он стоял у самого края пропасти рядом с двумя страхующими его охранниками.

Певец выглядел креативно, но странно.

На нём был парчовый пиджак в стразах, радугах и звёздах – и такие же шорты.

Его борода сложной стрижки отливала невыносимым химическим цветом.

Брюшко под пиджаком было слишком заметным, а ноги – слишком тонкими для такого большого тела.

Можно было подумать, он надел шорты, чтобы его вид вызывал жалость и его не убили в конце корпоратива.

Но тогда ему надо было сбрить бороду.

– Позови меня с собой,
Я приду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь завтра в бой,
Чтобы Путин не порочил…

Слушателей было немного – небольшая группа на краю бездны.

Их лица были торжественны и скорбны.

Они были одеты во всё чёрное – просто, изысканно и дорого.

Слишком дорого для того, чтобы какой - нибудь gossip - колумнист мог оскорбить их пониманием этого обстоятельства.

Цветовое однообразие их туалетов нарушалось только крохотными искрами другого цвета – запонкой, петличной розеткой или галстучной булавкой.

Большинство было в годах – кроме одного в первом ряду.

Это был молодой человек лет около двадцати. Хоть он тоже был во всём чёрном, по виду он отличался от остальных.

Трудно было даже сказать, что на нём – то ли странный комбинезон с капюшоном, то ли плотно обтягивающие тело штаны и куртка.

Приглядевшись, можно было заметить в мочке его уха маленький бриллиант.

Его кожа была бледной, будто её намазали белилами.

А поднятые гелем волосы – возможно, по контрасту – казались слишком уж тёмными, словно их выкрасили радикальной чёрной краской.

Пожалуй, он походил на новую модификацию эмо - хипстера, слишком ещё свежую, чтобы у неё успело появиться своё отдельное название в культуре.

Но что-то в его глазах заставляло поёжиться – и понять, что это просто маскировка.

В общем, как вы уже поняли, это был я.

Мужик в шортах ещё пел – и некоторые из его слов доходили до моего сознания сквозь все ментальные блоки.

Если я правильно разбирал, песня выражала протест.

Впрочем, я не был уверен, что понимаю все тревожные смыслы в исходящем от него информационном луче – такое с человеческим искусством бывало у меня всё чаще и чаще.

– Ну и завещание накатала, – вздохнул стоящий рядом со мной Мардук Семёнович. – Третью мышь провожаю, а такое вижу в первый раз… Хорошо хоть глаза им завязали…

Энлиль Маратович заглянул в программку.

– Последний, кажется, – сказал он. – Пародист этот уже был?

Мардук Семёнович кивнул.

– Значит, точно последний. Уф, слава тебе…

Как всегда, он корректно не договорил. Вампиры такого ранга следят за своей речью весьма тщательно.

Я опять не выдержал и посмотрел туда, куда глядеть мне не следовало совсем.

Под головой Иштар стоял утопающий в цветах гроб с обнажённым телом молодой девушки.

Это было удивительно красивое и совершенное тело – за одним лишь исключением: у него не было головы.

Зато у Иштар, вознесённой высоко над пропастью и гробом, не было тела – и вместе они составляли какое-то жуткое противоестественное единство.

Тело девушки казалось жертвой, которую вытребовала для себя эта ненасытная голова, уже мёртвая, но всё ещё пожирающая живых…

С трудом я отвёл взгляд – и опять дал себе слово больше не смотреть в ту сторону.

Я знал эту девушку ещё когда голова у неё была. И с ней она мне нравилась куда больше.

Поляна вокруг пропасти не видела такого нашествия давно – а может быть, вообще никогда.

Обычно здесь можно было встретить только спешащего вниз вампира.

И встретить его мог только другой вампир: с трёх сторон пропасть окружали заборы рублёвских поместий, принадлежащих членам нашего коммьюнити, так что случайный визитёр попасть сюда не мог.

Сегодня, однако, всё было иначе.

Если бы я не знал, где нахожусь, я вряд ли опознал бы это место: можно было подумать, вампиры проиграли войну людям – и капитулировали.

Пропасть, ведущая к дому Великой Мыши, была полностью открыта – первый раз на моей памяти.

Серо - зелёный рулон, в который была свёрнута маскировочная сеть, придавал происходящему какую-то предвоенную тревожность – словно я видел перед собой открытую для последнего пуска ракетную шахту.

Мало того, часть забора была разобрана, чтобы открыть дорогу к провалу.

Но самым диким во всём этом зрелище была даже не висящая над бездной голова, а синий автобус, проехавший сквозь проделанную в заборе дыру и остановившийся всего в нескольких метрах от пропасти.

В нём сидели мужчины и женщины в париках, камзолах, вечерних платьях, чёрных фраках и сценических трико – в подтекающем на жаре гриме, с тщательно завязанными глазами.

Их выводили по одному, чтобы они отработали свой номер на краю обрыва. Затем им помогали вернуться в автобус.

Полагаю, это был самый выгодный корпоратив в их жизни – но вряд ли они знали, перед кем поют, декламируют и пляшут.

Вероятно, они считали, что это какое-то совместное заседание воров в законе, ФСБ и Межбанковского Комитета, участники которого не хотят, чтобы их видели вместе.

Если называть все вещи своими именами, так оно и было.

Именно поэтому, меланхолично думал я, у вещей и нет своих имён – а только те, которые дают им хитрые и расчётливые халдеи.

– Где разбитые мечты
Облетают снова в силу высоты…

Мужик в шортах наконец допел свой номер.

Раздался сдержанный аплодисмент, и я тоже два раза хлопнул в ладоши.

Певец поклонился в никуда, и охранники повели его назад в автобус, следя, чтобы он не оступился.

– Отмучались, – пробормотал Энлиль Маратович, когда певцу помогли подняться в салон. – Вроде обошлось.

Как только он это сказал, я понял – сейчас произойдёт что-то жуткое.

Так бывает, когда смотришь фильм ужасов, испытываешь облегчение от завершения какой - нибудь пакостной ситуации – и тут же понимаешь, что перевести дух тебе дали не просто так.

Я, естественно, не ошибся.

Вокруг меня раздался дружный вздох ужаса.

Что было, кстати, действительно страшно, поскольку произвели этот коллективный стон не какие - нибудь людишки, а матёрые старые вампиры, которых напугать сложно.

Поэтому я заранее напрягся очень сильно – и, увидев, что именно вызвало такое содрогание в наших рядах, испытал скорее облегчение, чем новую волну страха.

Голова Иштар открыла глаза.

Ничего особенно жуткого в этом не было.

Просто в центре двух чёрных потекших клякс появились два мутно блестящих пятнышка.

Каждый из стоящих у пропасти вампиров много раз видел эти мутные пятнышки и прежде.

Бояться было нечего – тем более что рот Иштар оставался закрытым: подключать её к воздушной помпе никто не планировал.

Проблема, однако, была в том, что Иштар смотрела не на нас.

Она смотрела на водителя автобуса, куда только что погрузили последнего клоуна.

Я не видел водительского лица.

Я видел грудь в чёрной форменной рубашке и побелевшие руки на руле.

Водитель яростно дёргался на месте, словно потеряв контроль над собственным телом – и машиной заодно.

Казалось, автобусом управляла чья-то злая воля.

Он медленно ехал в пропасть.

                                                                                                                                      -- из романа Виктора Пелевина - «Бэтман Аполло»

Мстители

Медведь не любил неприятности,
но будучи крупным и нервным,
за дюжину маленьких радостей
платил происшествием скверным...
Однажды матёрому Волку
он на ногу стал полным весом,
ничуть не придав тому толку,
а к вежливости - интереса...
Волк злобу таил на Медведя,
ответный удар поджидая,
плёл страшные, хитрые сети,
коварную мысль разжигая.
Представился случай для мести -
Волк личную клятву исполнил
на том же "обидчивом" месте
и так же - без вдумчивой нови...
"В расчёте?!" - ехидно заметил.
Медведь удивился: "В расчёте..."
Затем оплеуху отвесил
довольной, улыбчивой морде...
С тех пор, как вещают Сороки,
враждуют Медведи с Волками
и тянут  РАСЧЁТЛИВО  сроки,
со зла обрастая долгами
РАСЧЁТА  и мести упрямой,
забывши  НАЧАЛА  причины,
но зная: кто КОНЧИТ - тот правый,
и станет...  СИЛЬНЕЙШИМ, вестимо...

                                                                              Мстители
                                                                 Автор: Лидокорков Михаил

Семейные_проблемы_-_жена_наставила_мужу_рога,_юмор___На_троих_комедия,_Украина

Глава пятнадцатая. Рога и копыта ( Фрагмент )

На третий день существования конторы явился первый посетитель.

К общему удивлению, это был почтальон.

Он принёс восемь пакетов и, покалякав с курьером Паниковским о том, о сём, ушёл.

В пакетах же оказалось: три повестки, коими представитель конторы срочно вызывался на совещания и заседания, причём все три повестки подчёркивали, что явка обязательна;

в остальных бумагах заключались требования незнакомых, но, как видно, бойких учреждений о представлении различного рода сведений, смет и ведомостей во многих экземплярах, и всё это тоже в срочном и обязательном порядке.

– Что это такое! – кричал Остап.

– Ещё три дня тому я был свободный горный орел - стервятник, трещал крыльями где хотел, а теперь пожалуйте – явка обязательна! Оказывается, в этом городе есть множество людей, которым Остап Бендер нужен до зарезу. И потом, кто будет вести всю эту переписку с друзьями? Придётся понести расход и пересмотреть штаты. Нужна знающая конторщица. Пусть сидит над делами.

Через два часа стряслась новая беда. Пришёл мужик с тяжёлым мешком.

– Рога кто будет принимать? – спросил он, сваливая кладь на пол.

Великий комбинатор со страхом посмотрел на посетителя и его добро.

Это были маленькие кривые грязные рога, и Остап взирал на них с отвращением.

– А товар хороший? – осторожно спросил начальник отделения.
– Да ты посмотри, рожки какие!

– загорячился мужик, поднося жёлтый рог к носу великого комбинатора. – Рожки первый сорт. Согласно кондиций.

Кондиционный товар пришлось купить.

Мужик долго потом пил чай с Паниковским и рассказывал о деревенской жизни, вызывая в Остапе существенное раздражение человека, зря потерявшего пятнадцать рублей.

– Если Паниковский пустит ещё одного рогоносца, – сказал Остап, дождавшись ухода посетителя, – не служить больше Паниковскому! Уволю без выходного пособия! И вообще хватит с нас государственной деятельности. Пора заняться делом!

Повесив на стеклянную дверь табличку «Перерыв на обед», начальник отделения вынул из шкафа папку, в которой якобы заключалось синее море и белый пароход, и, ударив по ней ладонью, сказал:

– Вот над чем будет работать наша контора. Сейчас в этом «Деле» нет ни одного листка, но мы найдём концы, если для этого придётся даже командировать Паниковского и Балаганова в Каракумские пески или куда - нибудь в Кременчуг за следственным материалом.

В эту минуту дверная ручка конторы задёргалась.

За стеклом топтался старик в штопанной белыми нитками панаме и широком чесучовом пиджаке, из-под которого виднелся пикейный жилет.

Старик вытягивал куриную шею и прикладывал к стеклу большое ухо.

– Закрыто, закрыто! – поспешно крикнул Остап. – Заготовка копыт временно прекращена!

                                                                                     -- из сатирического романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова - «Золотой телёнок»

Ходют и ходют.. песни поют православные от Кольки

Господи, помилуй, Господи, прости.
Помоги мне, Боже, крест свой донести.

Ты прошёл с любовью Свой тернистый путь,
Ты нёс Крест безмолвно, надрывая грудь.
И, за нас распятый, много Ты терпел,
За людей молился, за врагов скорбел.

Я же слаб душою, телом так же слаб,
И страстей греховных я преступный раб.
Я – великий грешник на земном пути,
Я ропщу, я плачусь… Господи! Прости.

Помоги мне, Боже! Дай мне крепость сил,
Чтоб свои я страсти в сердце погасил…
Помоги мне, Боже! щедрою рукой,
Ниспошли терпенье, радость и покой.

Грешник я великий на земном пути…
Господи, помилуй. Господи, прости!

                                                       Автор: Протоиерей Николай Гурьянов

Глава VIII (Фрагмент )

— Ну-ко, подстригай малину, — сказал дед, подавая мне ножницы.

Я спросил его:

— Хорошее Дело чего строит?
— Горницу портит, — сердито ответил он. — Пол прожёг, обои попачкал, ободрал. Вот скажу ему — съезжал бы!
— Так и надо, — согласился я, принимаясь остригать сухие лозы малинника.

Но я — поспешил.

Дождливыми вечерами, если дед уходил из дома, бабушка устраивала в кухне интереснейшие собрания, приглашая пить чай всех жителей: извозчиков, денщика; часто являлась бойкая Петровна, иногда приходила даже весёлая постоялка, и всегда в углу, около печи, неподвижно и немотно торчал Хорошее Дело.

Немой Степа играл с татарином в карты, — Валей хлопал ими по широкому носу немого и приговаривал:

— Аш - шайтан!

Дядя Пётр приносил огромную краюху белого хлеба и варенье «семечки» в большой глиняной банке, резал хлеб ломтями, щедро смазывал их вареньем и раздавал всем эти вкусные малиновые ломти, держа их на ладони, низко кланяясь.

— Пожалуйте-ко милостью, покушайте! — ласково просил он, а когда у него брали ломоть, он внимательно осматривал свою тёмную ладонь и, заметя на ней капельку варенья, слизывал его языком.

Петровна приносила вишнёвую наливку в бутылке, весёлая барыня — орехи и конфеты.

Начинался пир горой, любимое бабушкино удовольствие.

Спустя некоторое время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил к нему в гости, бабушка устроила такой вечер.

Сыпался и хлюпал неуёмный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, — в кухне было тепло, уютно, все сидели близко друг ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а бабушка на редкость щедро рассказывала сказки, одна другой лучше.

Она сидела на краю печи, опираясь ногами о приступок, наклонясь к людям, освещённым огнём маленькой жестяной лампы; уж это всегда, если она была в ударе, она забиралась на печь, объясняя:

— Мне сверху надо говорить, — сверху-то лучше!

Я поместился у ног её, на широком приступке, почти над головою Хорошего Дела.

Бабушка сказывала хорошую историю про Ивана - Воина и Мирона - отшельника; мерно лились сочные, веские слова:

Жил - был злой воевода Гордион,
Чёрная душа, совесть каменная;
Правду он гнал, людей истязал,
Жил во зле, словно сыч в дупле.
Пуще же всего невзлюбил Гордион
Старца Мирона - отшельника,
Тихого правды защитника,
Миру добродея бесстрашного.
Кличет воевода верного слугу,
Храброго Иванушку - Воина:
— Подь-ка, Иванко, убей старика,
Старчища Мирона кичливого!
Подь да сруби ему голову,
Подхвати её за сиву бороду,
Принеси мне, я собак прокормлю!
Пошёл Иван, послушался.
Идёт Иван, горько думает:
«Не сам иду, — нужда ведёт!
Знать, такая мне доля от господа».
Спрятал вострый меч Иван под полу,
Пришёл, поклонился отшельнику:
— Всё ли ты здоров, честной старичок?
Как тебя, старца, господь милует?
Тут прозорливец усмехается,
Мудрыми устами говорит ему:
— Полно-ка, Иванушко, правду-то скрывать!
Господу богу — всё ведомо,
Злое и доброе — в его руке!
Знаю ведь, пошто ты пришёл ко мне!
Стыдно Иванке пред отшельником,
А и боязно Ивану ослушаться.
Вынул он меч из кожаных ножон,
Вытер железо широкой полой.
— Я было, Мироне, хотел тебя убить
Так, чтобы ты и меча не видал.
Ну, а теперь — молись господу,
Молись ты ему в останний раз
За себя, за меня, за весь род людской,
А после я тебе срублю голову!..
Стал на коленки старец Мирон,
Встал он тихонько под дубок молодой, —
Дуб перед ним преклоняется.
Старец говорит, улыбаючись:
— Ой, Иван, гляди — долго ждать тебе!
Велика молитва за весь род людской!
Лучше бы сразу убить меня,
Чтобы тебе лишнего не маяться!
Тут Иван сердито прихмурился,
Тут он глупенько похвастался:
— Нет, уж коли сказано — так сказано!
Ты знай молись, я хоть век подожду!
Молится отшельник до вечера,
С вечера он молится до утренней зари,
С утренней зари он вплоть до ночи,
С лета он молится опять до весны.
Молится Мироне год за годом,
Дуб - от молодой стал до облака,
С желудя его густо лес пошёл,
А святой молитве всё нет конца!
Так они по сей день и держатся:
Старче всё тихонько богу плачется,
Просит у Бога людям помощи,
У Преславной Богородицы радости,
А Иван - от Воин стоит около,
Меч его давно в пыль рассыпался,
Кованы доспехи съела ржавчина,
Добрая одежа поистлела вся,
Зиму и лето гол стоит Иван,
Зной его сушит — не высушит,
Гнус ему кровь точит — не выточит,
Волки, медведи — не трогают,
Вьюги да морозы — не для него,
Сам - от он не в силе с места двинуться,
Ни руки поднять и ни слова сказать,
Это, вишь, ему в наказанье дано:
Злого бы приказу не слушался,
За чужую совесть не прятался!
А молитва старца за нас, грешников,
И по сей добрый час течёт ко господу,
Яко светлая река в окиян - море!

Уже в начале рассказа бабушки я заметил, что Хорошее Дело чем-то обеспокоен: он странно, судорожно двигал руками, снимал и надевал очки, помахивал ими в меру певучих слов, кивал головою, касался глаз, крепко нажимая их пальцами, и всё вытирал быстрым движением ладони лоб и щеки, как сильно вспотевший.

Когда кто - либо из слушателей двигался, кашлял, шаркал ногами, нахлебник строго шипел:

— Шш!

А когда бабушка замолчала, он бурно вскочил и, размахивая руками, как-то неестественно закружился, забормотал:

— Знаете, это удивительно, это надо записать, непременно! Это — страшно верное, наше…

Теперь ясно было видно, что он плачет, — глаза его были полны слёз; они выступали сверху и снизу, глаза купались в них; это было странно и очень жалостно.

Он бегал по кухне, смешно, неуклюже подпрыгивая, размахивал очками перед носом своим, желая надеть их, и всё не мог зацепить проволоку за уши.

Дядя Пётр усмехался, поглядывая на него, все сконфуженно молчали, а бабушка торопливо говорила:

— Запишите, что же, греха в этом нету; я и ещё много знаю эдакого…         

                                                                                              -- из автобиографической повести Максима Горького - «Детство»

( Художник Сушенок Игорь Михайлович )

Оплаканный слезами Яросвета

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,
Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,
Когда от образов, одетых в звук и ритмы,
Как странник в ураган, замедлит путь душа.

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье
Всё ширится, растёт – лица не отвернуть –
И чьё-то чуждое, огромное дыханье
Внедряется и рвёт, как ветром встречным, грудь.

Всё смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони
Несут нас как ладья в стихающем русле
На солнечную гладь ликующих гармоний,
Чьей славы не вместят напевы на земле.

                                                    Автор: Даниил Андреев

КНИГА Х. К МЕТАИСТОРИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. ГЛАВА 2. МИССИИ И СУДЬБЫ ( ФРАГМЕНТ )

Но мне лично кажется более вероятным другое: если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого – непредставимого для нас и неповторимого ни для кого – жизненного пути, который привёл бы Лермонтова - старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно,

где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветлённое величие таковы, что всё человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с трепетом радости.

В каких созданиях художественного слова нашёл бы своё выражение этот жизненный и духовный опыт?

Лермонтов, как известно, замышлял роман - трилогию, первая часть которой должна была протекать в годы пугачёвского бунта, вторая – в эпоху декабристов, а третья – в 40-х годах. Но эту трилогию он завершил бы, вероятно, к сорокалетнему возрасту.

А дальше?..

Может быть, возник бы цикл "романов идей"?

Или эпопея - мистерия типа "Фауста"?

Или возник бы новый, невиданный жанр?..

– Так или иначе, в 70-х и 80-х годах прошлого века Европа стала бы созерцательницей небывалого творения, восходящего к ней из таинственного лона России и предвосхищающего те времена, когда поднимется из этого лона цветок всемирного братства – Роза Мира, выпестованная вестниками – гениями – праведниками – пророками.

Смерть Лермонтова не вызвала в исторической Европе, конечно, ни единого отклика.

Но когда прозвучал выстрел у подножия Машука, не могло не содрогнуться творящее сердце не только Российской, но и Западных метакультур, подобно тому как заплакал бы, вероятно, сам демиург Яросвет, если бы где - нибудь на берегах Рейна оборвалась в двадцать семь лет жизнь Вольфганга Гёте.

Значительную часть ответственности за свою гибель Лермонтов несёт сам.

Я не знаю, через какие чистилища прошёл в посмертии великий дух, развязывая узлы своей кармы.

Но я знаю, что теперь он – одна из ярчайших звёзд в Синклите России, что он невидимо проходит между нас и сквозь нас, творит над нами и в нас, и объём и величие этого творчества непредставимы в каких наших предварениях.

                                                                              — из религиозно - мистического произведение Даниила Андреева - «Роза Мира»

( кадр из фильма «МаскЕрад» 2023 )

Без шторма романтических позывов

Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась.
Какая смесь одежд и лиц,
Племён, наречий, состояний!
Из хат, из келий, из темниц
Они стеклися для стяжаний!
Здесь цель одна для всех сердец —
Живут без власти, без закона.
Меж ними зрится и беглец
С брегов воинственного Дона,
И в чёрных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
Везде кочующий цыган!
Опасность, кровь, разврат, обман —
Суть узы страшного семейства;
Тот их, кто с каменной душой
Прошёл все степени злодейства;
Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой,
Кому смешно детей стенанье,
Кто не прощает, не щадит,
Кого убийство веселит,
Как юношу любви свиданье.

                                         -- из поэмы Александра Сергеевича Пушкина - «Братья разбойники»

— Что за чушь? — Феликс повысил голос, но совсем слегка.

— Мы — функционалы! Я с Земли - три. Ты — с Земли - два. Человеческая цивилизация существует в мирах со второго по шестой. Плюс два эпизодически доступных мира, Аркан и Каньон. В остальных мирах людей нет, а в некоторых вообще не существует жизни… Да вот, собственно говоря, я тебя зачем и позвал!

Он протянул мне папочку.

Внутри оказалось две стопки сколотых скрепками листков.

Первая была озаглавлена «Достоверно известные миры веера».

Вторая, потоньше, «Земля  -три, расширенное описание».

— Вечно об этом забывают, — сказал Феликс. — Отсутствие централизованного управления — наш плюс, но и минус… всегда есть минусы. Тут масса полезной для тебя информации.

Я быстро проглядел первую страницу «Достоверно известных миров».

«Земля - два. Мир полностью заселён и изучен. Политическое устройство многополярное. Важнейшие государства — Соединенные Штаты Америки, Китай. Важнейшие языки — американский английский, китайский. Уровень технического развития — 1».

— Что значит «уровень технического развития — один»? — спросил я.
— Твой мир наиболее развит технически и принят за эталон, — пояснил Феликс. — А вот уровень экологического благополучия меряется по нашей Земле.
— Чтобы никому не было обидно.
— Именно.
— Спасибо, Феликс. — Я закрыл папку. — Но мне всё - таки кажется…

— Я к тебе хорошо отношусь, Кирилл. — Феликс укоризненно посмотрел на меня.

— Я всегда рад, когда человеку выпадает шанс вступить в наши ряды. И я прекрасно знаю, что у новичков возникает желание докопаться до каких-то тайных пружин, основ нашего общества. Так вот, Кирилл, их нет! Есть лишь функционалы - акушеры, которые чувствуют появление новичков и помогают им влиться в общество. Есть друзья, которые всегда помогут, всегда скрасят твою жизнь. Есть разные миры, от ужасных и до прекрасных… твоя Земля прекрасна, между прочим, только ты этого не замечаешь. Есть и определённые проблемы… иногда люди, узнавшие о нашем существовании, начинают плести какие-то заговоры…

— И тогда их ссылают в Нирвану.
— Да. Их ссылают на Землю - 22. Не очень-то и суровое наказание, если учитывать, что подполье не брезгует никакими средствами. Верно?

Я пожал плечами.

— Романтические позывы возникают у каждого, — пробормотал Феликс. — Особенно у молодого человека в отношении симпатичной девушки…

Наши взгляды встретились. Я кивнул и спросил:

— И что бывает с молодым функционалом, который поддался романтическому позыву?
— Ну, если это не приносит вреда — ничего. — Феликс вздохнул.

— Возможно, молодому человеку даже удастся перевоспитать наивную девушку, ввязавшуюся в чужую опасную игру. И тогда никто ничего не будет иметь против!

— Ага. — Несмотря на всю серьёзность разговора, у меня в голове вдруг пронеслось «мы все под колпаком у Мюллера!», и я едва не прыснул от смеха.

— Но бывают гораздо более неприятные ситуации. — Феликс с мрачным видом крутил в руках бокал, всё никак не решаясь глотнуть коньяка.

— К примеру — появилась функционал - врач. Славная девушка. Могла бы и нам помогать, и людям. Разве кто-то против? Мы все по мере сил и способностей помогаем простым людям! Но нет, связалась с бандитами, стала интриговать… закономерно была поставлена перед выбором

— и разорвала связи со своей функцией. Превратилась из функционала в человека. Что ж, её выбор! Но после этого началась какая-то глупая партизанщина, робингудовщина… вплоть до пыток бедной полоумной старушки… И, между прочим, тебе пришлось пролить кровь, убить глупых, наслушавшихся романтических бредней мальчишек

Вот тут я не нашёлся, что ответить. Феликс был прав, на моих руках кровь. Но что ещё я мог сделать в той ситуации?

— Ты ничего не мог поделать, — продолжал Феликс. — Ты не виноват. Всему виной изначальная глупость и предательство функционала!

Несколько секунд мы просидели молча.

Потом Феликс встал. Лицо его расслабилось, будто он с честью выполнил неприятную, но необходимую миссию.

— Я верю, что ты никогда не столкнёшься с предательством! — торжественно сказал он. — Это бывает нечасто, но всегда так тяжело… А теперь пойдём! Гости ждут. Да и первое блюдо должны уже подавать.

                                                                               — из фантастического романа Сергея Васильевича Лукьяненко - «Черновик»

( чтение драмы Фридриха Шиллера «Разбойники» )

Глаза погасли, и холод губ (©)

Глаза погасли, и холод губ,
Огромный город, не город — труп.
Где люди жили, растёт трава,
Она приснилась и не жива.
Был этот город пустым, как лес,
Простым, как горе, и он исчез.
Дома остались. Но никого.
Не дрогнут ставни. Забудь его!
Ты не забудешь, но ты забудь,
Как руки улиц легли на грудь,
Как стала Сена, пожрав мосты,
Рекой забвенья и немоты.

                                                          Глаза погасли, и холод губ
                                                             Автор: Илья Эренбург

ГЛАВА 7. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ ИЗ ЛИФТОВ

Бабушка Джозефина больше не вопила. Она застыла в шоке.

Остальные, включая Чарли и дедушку Джо, сгрудились позади кровати.

Они просто окаменели. Они не смели не только шевелиться, но и дышать.

И даже мистер Уонка, который ещё при первом вопле бабушки Джозефины быстро обернулся посмотреть в чём дело, был потрясён не меньше других.

Широко открыв рот и выпучив глаза, он, как и все, неподвижно уставился на эту непонятную штуковину в лифте, которая выглядела примерно так (см. картинку).

Больше всего она была похожа на огромное яйцо, стоявшее острым концом вниз.

Ростом она была с десятилетнего мальчика, но при этом толще самого толстого толстяка.

Блестящую, влажную, зеленовато - коричневую шкуру покрывали морщины.

В самом широком месте туловища, где-то повыше середины, располагались два глаза, большие, как чайные чашки.

Сами глаза были белыми, но в середине каждого из них сверкал ярко - красный зрачок.

Точки ярко - красных зрачков сначала упирались только в мистера Уонка, но потом постепенно переползли на Чарли, дедушку Джо и всех остальных путешественников, сгрудившихся позади кровати, разглядывая их с холодной недоброжелательностью.

Кроме этих глаз, на туловище существа не было ничего.

Ни рта, ни носа, ни ушей, ни конечностей, но при этом туловище находилось в постоянном движении — оно то взбухало, то опадало, как будто под его кожей непрерывно пульсировала какая-то густая жидкость.

И тут Чарли неожиданно заметил, что вниз спускается ещё один лифт.

На индикаторной табличке над дверью вспыхивали цифры: 6… 5… 4… 3… 2… 1…

В (вестибюль).

После небольшой паузы двери раздвинулись, и внутри второго лифта оказалось ещё одно огромное, морщинистое, скользкое, зеленовато - коричневое глазастое яйцо!

Теперь цифры вспыхивали уже над дверями трёх других лифтов, которые тоже двигались вниз.

Всё ниже… ниже… ниже…

И, наконец, все три почти одновременно опустились в вестибюль, их двери раскрылись, и в каждом сидело по одному такому же яйцеподобному существу.

Всего, стало быть, их было пять.

И пять пар ярко - красных зрачков в упор разглядывали мистера Уонка, Чарли, дедушку Джо и всех остальных путешественников.

Существа немного отличались друг от друга размерами и формами, но у всех была та же морщинистая зеленовато - коричневая кожа, которая непрерывно пульсировала и вздувалась.

Примерно с полминуты ничего не происходило.

Никто не пошевелился и не издал ни звука. И эта пауза была ужасной.

От страха Чарли показалось, что у него шевелятся волосы на голове.

Вдруг он заметил, как существо в крайнем левом лифте начало менять свои очертания!

Его туловище стало постепенно вытягиваться вверх, делаясь всё тоньше и тоньше.

Но при этом оно вытягивалось не только вверх, но и вправо, образуя прямой угол, потом нижний конец, сделав неожиданно грациозную петлю, ещё раз поднялся вверх и спустился вниз, снова двинулся вправо и опять поднялся вверх.

И вскоре существо, которое ещё недавно было похоже на огромное яйцо, представляло собой длинную змею, кольцами изогнувшуюся на полу лифта!

Теперь пришла очередь существа в соседнем лифте.

Оно тоже начало вытягиваться, почти так же как первое. Это было жуткое и одновременно отвратительное зрелище!

Причём второе существо принимало несколько иные очертания и, крутясь во все стороны, в конце концов, застыло, балансируя на самом кончике хвоста.

А следом и три других чудовища все одновременно начали медленно вытягиваться вверх, становясь всё выше и выше, всё тоньше и тоньше, петляя и выкручиваясь, выгибаясь и извиваясь, балансируя то на хвосте, то на голове, раскачиваясь в разные стороны, так что у каждого оставался на виду только один глаз.

И когда они остановились, то вот как они теперь выглядели:

— Шухер! — закричал мистер Уонка. — Бежим отсюда!

Наверно, никто и никогда не исполнял ничьих распоряжений так быстро, как это сделали Чарли, дедушка Джо, и мистер и миссис Баккет.

Не прошло и десяти секунд, как они вытолкали кровать из вестибюля (причём мистер Уонка с криками «шухер! шухер!» бежал впереди всех) и были уже в своём Большом Стеклянном Подъёмнике.

Мистер Уонка лихорадочно крутил болты и нажимал какие-то кнопки.

Наконец дверь Подъёмника захлопнулась, и сам он сделал резкий скачок в сторону. Вырвались!

И разумеется, наши путешественники, включая трёх стариков в кровати, сейчас же начали снова плавать в воздухе.

                                                                            --  из сказочной повести Роальда Даля - «Чарли и большой стеклянный лифт»

( кадр из фильма «Левиафан» 2014 )

Силки последнего страданья: Он упорхнул

Всё снится: дочь есть у меня,
И вот я, с нежностью, с тоской,
Дождался радостного дня,
Когда её к венцу убрали,
И сам, неловкою рукой,
Поправил газ её вуали.
Глядеть на чистое чело,
На робкий блеск невинных глаз
Не по себе мне, тяжело.
Но все ж бледнею я от счастья.
Крестя её в последний раз
На это женское причастье.
Что снится мне потом? Потом
Она уж с ним, — как страшен он! –
Потом мой опустевший дом –
И чувством молодости странной.
Как будто после похорон,
Кончается мой сон туманный.

                                                                      Дочь
                                                         Автор: Иван Бунин

Отец и дочь _ Father and Daughter (2000) Дадок де Уит

Глава I (Фрагмент )

Доктор Лопес Матозу был не из тех, кого можно было бы назвать счастливчиком.

На девятнадцатом году жизни, едва отучившись, он потерял отца, а через несколько месяцев – и мать.

Опекуном ему стал друг семьи полковник Барбоза, убедивший его продолжить учиться на юриста.

На другой день после выпуска честный опекун передал Лопесу Матозу доставшееся тому от родителей немалое состояние и сказал:

– Вот ты и богат, мой мальчик! У тебя есть профессия, перед тобой открывается блестящее будущее. Теперь хорошо бы тебе жениться, завести детей, добиться положения в обществе. Будь у меня дочь, она стала бы твоей невестой, а так придётся тебе искать самому.

Лопес Матозу искал недолго и вскоре женился на кузине, которая давно ему нравилась и с которой он счастливо прожил два года.

На третьем же году совместной жизни супруга умерла от тяжёлых родов, оставив ему малютку - дочь.

Для Лопеса Матозу это был тяжёлый удар, но, будучи сильным человеком, он не сдался и мужественно принял новую реальность, навязанную брутальной беспристрастностью природы.

Дела Матозу складывались благополучно, поэтому он переехал в загородный дом, где, удалившись от всего света, делил своё время между чтением серьёзных книг и заботами о дочери.

Та же, благодаря опытности приставленной к ней няни, росла здоровой и крепкой, внося радостную нотку в затворническую жизнь отца.

Знакомые посещали его редко, да он и не приветствовал визиты, ибо никогда не отличался особой общительностью.

Чтение, письмо, грамматика, арифметика, алгебра, геометрия, география, история, французский, испанский, плавание, верховая езда, гимнастика, музыка – всем этим Лопес Матозу занимался с дочкой, поскольку сам во всём этом преуспел.

Он читал с ней португальских классиков, лучших зарубежных авторов и всё, что было наиболее ценным в современной литературе.

К четырнадцати годам Элена, или Ленита, как её называли, стала развитой, сильной девушкой с сформировавшимся характером и прекрасным образованием.

Лопес Матозу понял, что пришло время менять их образ жизни, и они вернулись в город.

У Лениты в ту пору были лучшие учителя по всем предметам; она овладела итальянским, немецким, английским, латинским и греческим языками; основательно изучила математику и физику; да и общественные науки тоже не остались ей чуждыми.

Всё давалось ей легко, ничто не казалась недостижимым при её незаурядных способностях.

Ленита начала появляться в обществе, где на неё вскоре обратили внимание.

В ней не было ни капли высокомерия, и она не производила впечатления bas bleu / литературной девушки   /: скромная и сдержанная, тем не менее, она умела окружить себя аурой обаяния на балах и раутах, которые нередко посещала, при этом ничем не выказывая своего значительного превосходства.

Правда, когда однажды один свежеиспеченный бакалавр, только что прибывший то ли из Парижа, то ли из Нью - Йорка, попытался в её присутствии представить себя эдаким философом - провидцем, то нужно было её видеть!

Изобразив искренность, она с благожелательной улыбкой опутала зануду такой сетью коварных вопросов, причём с совершенно невинным видом, что, всё больше загоняя его в угол, в конце концов заставила увязнуть в противоречиях, после чего он был вынужден пристыженно умолкнуть.

Брачные предложения поступали одно за другим, но Лопес Матозу тщетно пытался уговорить дочь сделать свой выбор.

– Ни одного из них я не приму, папа,– непреклонно отвечала Ленита.– Извини, что иду тебе наперекор, но ты же знаешь, что замуж мне не хочется.
– Доченька, но и ты же знаешь, что рано или поздно тебе придётся всё - таки выйти замуж.
– Когда - нибудь, но не теперь.

– Знаешь ли, я, кажется, переусердствовал с твоим воспитанием – дал тебе знаний больше, чем следует. В результате ты поднялась на такую высоту, что оказалась в гордом одиночестве. А ведь женщина создана для мужчины, а мужчина – для женщины. И брак – это необходимость, причём не столько социальная, сколько физиологическая. Неужели тебе не найти мужчину, достойного тебя?

– Не в этом дело, а в том, что мне не хочется замуж.
– Даже за нормального мужчину?

– Даже и за нормального. А выдающиеся мужчины вообще плохие мужья. К тому же такие мужчины почти всегда выбирают женщин ниже себя. Кстати, раз ты считаешь меня необыкновенной женщиной, то мне тоже ничего не останется, как удовлетвориться мужем, которого бы я превосходила.
– А если дети тоже недалёкими родятся?

– Дети пойдут в меня: учёные утверждают, что талант и гений обычно наследуют от матери.
– А от отца?
– От отца тоже, а то в кого же я такая?
– Ты мне льстишь!

– Это ты мне льстишь, папа, ты ведь столько сделал для моего образования, что мне впору самой собой восхищаться.

А что до замужества, то давай не будем больше о нём говорить.

И они действительно больше не возвращались к этой теме.

Лопес Матозу с грустью отказывал претендентам: мол, дочь замуж не собирается, она вообще не такая, как все, он-де пытался её уговорить, да всё без толку...

И прибегал к тысяче уловок, чтобы смягчить свой отказ.

Так и прожила Ленита до двадцати двух лет, когда однажды Лопес Матозу вдруг пожаловался на плохое самочувствие и сильнейшую боль в груди.

У него начался приступ кашля, и он умер, даже не успев послать за врачом.

Причиной смерти оказалось воспаление лёгких.

                                                                                                                                                         — из романа Жулиу Рибейру - «Плоть»

В общности одного интереса

Моя девушка курит изящную трубку.
Запрещённый в Британии фрукт.
Надевает жакет и парчовую юбку,
Равнодушно взирая вокруг

На спешащих в тумане куда-то прохожих.
Тонкой трубки сиреневый дым
Бесконечно струится по бархатной коже,
И ей кажется Лондон пустым.

В пабах больше абсент по стаканам не льётся,
Не готовят за стойкою грог,
И совсем потерялось потухшее солнце
В перекрестьях небесных дорог.

Смог кварталов мешается с дымом из трубки.
Обновить бы табачную смесь.
Моей девушки стан очень стройный и хрупкий.
У ней трубка изящная есть!

                                                                                      Моя девушка курит изящную трубку
                                                                                                     Автор: Валерий Старз

Пятая трубка (Фрагмент )

Лорд Грайтон был первым курильщиком Англии вследствие исключительной равномерности своего дыхания.

Никогда за все пятьдесят два года своей благородной жизни он не испытывал ни гнева, ни восторга, которые могли бы печально отразиться на его горячо любимых трубках.

Дыхание людей, подверженных страстям, неровно и подобно порывам ветра.

Лорд Эдуард Грайтон размеренно вдыхал дым.

Другие, куря, увлекались беседой о дерби (*), хорошенькой мисс, прошедшей мимо, и трубка гасла; или, наоборот, раздосадованные неудачей английской политики в Индии, болтливостью жены, произнесшей после обеда десять совершенно излишних слов,

пресностью пикулевого соуса, вдували в трубку неистовый ураган своих крепких лёгких, и трубка, не обкуриваясь, сгорала.

Но лорд Эдуард Грайтон, умел ограждать себя от всяких простонародных чувств.

Когда его младшего брата Бернарда, капитана королевской армии, где-то в полях Пикардии разорвал германский снаряд, лорд Эдуард Грайтон не выпустил из зубов трубки, хотя он больше всех живых существ любил брата Бернарда.

Спокойно он прочитывал телеграммы, подносимые лакеем на тяжёлых подносах, о смерти, свадьбах, рождениях родных и друзей, донесения управляющих о процветании и запустении своих поместий,

газеты, эти многостраничные фолианты, что ни день сообщавшие о кознях ирландцев, египтян, индусов, русских, немцев, даже бушменов, жаждущих гибели прекрасного острова.

Проходили буквы, слова, мысли, события, умирали тётки, рождались кузены, текли гинеи, развивались колонии, гибли империи, а трубка, святая кадильница, всё так же плавно источала сладкий медовый дым господу всех спокойных джентльменов, господу старой Англии.

Возможно, что эти исключительные моральные достоинства лорда Эдуарда Грайтона объяснялись некоторыми физическими недочётами его организма.

Следует открыть, отнюдь не из любви к интимной жизни английских аристократов, а исключительно для понимания романтической истории моей трубки "Е.Х.4", что лорд Эдуард Грайтон, красивый и статный мужчина, непостижимой игрой природы был обречён на вечное девство.

Осознав это в возрасте восемнадцати лет, он испытал некоторую меланхолию, но вскоре выкурил первую трубку, утешился и нашёл себя.

Когда лорду Эдуарду Грайтону исполнилось пятьдесят лет, он почувствовал себя в зените бытия, окончательно возмужалым и полным сил.

Поэтому он решил женится.

Месяц спустя прекрасная леди Мери, бледная и худая, начала разделять досуги лорда, который размышлял о гармонии природы, завёрнутый в шотландский плед, на умеренном сентябрьском солнце или же у камина разглядывал фотографии бедных, ещё не цивилизованных дервишей.

С бракосочетанием совпало другое важное событие, а именно приобретение лордом Эдуардом Грайтоном новой трубки.

После тщательных размышлений трубка была заказана фабрике Донхиля.

Для её изготовления был найден особенно толстый и пористый корень вереска.

Трубку пометили "Е.Х.4", опоясали золотым кольцом и, снабдив особыми щипцами, мазями и лаками, в роскошном футляре привезли в поместье Лайс к часу брачной церемонии.

Когда молодые остались одни, лорд Эдуард Грайтон прочёл жене "Песнь песней" (**), поцеловав её прохладную восковую шею и, сев в кресло, закурил новую трубку.

Выдыхая дым, в котором слышались все пряные благоухания Востока, опьянявшие некогда бедную Суламиту (***), лорд с нежным удовлетворением разглядывал леди Мери в розовой шёлковой пижаме, всё ещё не засыпавшую, как бы в ожидании чего-то.

                                                                                            — из сборника новелл Ильи Григорьевича Эренбурга - «Тринадцать трубок»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) увлекались беседой о дерби - Термин «дерби» (англ. derby) имеет разные значения в зависимости от контекста. Он может относиться к конному спорту, футболу или крикету.

(**) прочёл жене "Песнь песней" - «Песнь песней» (также называется «Песнь песней Соломона») — библейская книга, входящая в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета.

(***) опьянявшие некогда бедную Суламиту - Суламита — возлюбленная царя Соломона в библейской книге «Песнь песней».
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Собака Баскервилей» 1981 )

Как каждый день, но без супа

Настя бросила Макса
перед тем ему говорила:
ты, Максим, тупая, бессмысленная горилла
ты не мужчина

два года как у тебя во дворе ржавеет
дорогостоящая машина

только и знаешь
таскаешь
продукты из магазина
только готовишь

валяешься с пультом на протёртом диване
в пятницу вечером всегда торчишь у этого жуткого Вани

Максим, пойми
твоя пассивность для меня
как бы источник какого-то древнего отупения
инфернального какого-то зла
я не могу так больше

в результате
ушла

Максим обезумел
ходит то к раввину, то к священнику, то к гадалке
бросил работу
пьёт настойку боярышника
даже соседям снизу его уже даже жалко
становится

а он всё
молится
всё проклинает
ходит
день за днём без цели везде гуляет

                                                                      Cуп это счастье (отрывок)
                                                                       Автор: Фёдор Сваровский

С любимыми не расставайтесь. Ирония судьбы, или с лёгким паром!

Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул (*).

Нечего делать. Некуда идти.

Бессмысленно начинать что-то новое, ведь ещё не убрано старое: посуда, скатерти, обёртки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.

Ложишься на рассвете, встаёшь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно.

Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света,

иссечённый мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.

Странные чувства.

Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов,

пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени ещё нет.

Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери.

Но, как и всегда, справились, проскочили.

И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние – ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.

Этот день – лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать – неизвестно.

Этот день – короткий, короче всех остальных в году.

В этот день не готовят - всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору:

ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались.

То ли это завтрак – но с водкой и селёдкой; то ли обед, но без супа.

                                                                                                                                                                           «Пустой день» (отрывок)
                                                                                                                                                                           Автор: Татьяна Толстая
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул - Авантитул (от фр. avant — «перед» и лат. titulus — «надпись, заглавие») — страница, предшествующая титульному листу в книге. Обычно это первая или одна из первых страниц в книге. Как правило, на авантитул выносят часть информации с титульного листа: надзаголовочные данные (название организации, от имени которой выпускается издание, наименование серии), название издательства и (или) его логотип, иногда повторяют фамилию автора и заглавие.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» 1975 )

Служба Доставки или Вот .. набрали по объявлению

Одну простую сказку,
А может, и не сказку,
А может, не простую
Хочу я рассказать.
Её я помню с детства,
А может, и не с детства,
А может, и не помню,
Но буду вспоминать.

В одном огромном парке,
А может, и не в парке,
А может, в зоопарке
У мамы с папой жил
Один смешной слонёнок,
А может, не слонёнок,
А может, поросёнок,
А может, крокодил.

                                             Жил - был слонёнок (отрывок)
                                            Яков Григорьевич Гольдфедиб

Человек оглянулся назад и обомлел.

– Ты кто такой? – вопросил он своё ставшее видимым приобретение.
– Я – твой хвост! – гордо ответил Хвост.

– Откуда ты вообще взялся у меня сзади? – в ужасе спросил Человек.
– Я всегда был! – гордо вскинул кончик хвоста Хвост. – Просто это ты всё время вплоть до настоящего момента меня практически не замечал, – укоризненно добавил он. – А я, между прочим, шествовал с тобой, можно сказать, с самого твоего рождения, ни на секунду не отрываясь.

– А почему ты у меня такой большой? – сконфузился Человек.
– А это я сам такой постепенно вырос,

– Хвост раздвоился, будто расплываясь в улыбке. – Благодаря твоим ежедневным усилиям, между прочим. Чего только не сделаешь для плохих людей! – и Хвост щёлкнул кончиком по мостовой так, что оттуда посыпались искры.

Редкие прохожие обернулись на возникший звук, но, будто ничего не приметив, как ни в чём не бывало продолжили свои утренние шатания на нелюбимые работы.

– Они что, тебя не видят? – удивился Человек.
– Меня? Нет. Они и своих собственных хвостов то не видят – до поры до времени.

– А как тогда ты сумел проявиться?
– А вот… так. Узнаешь… чуть позже, – уклончиво ответил Хвост.
– И какой же мне может быть с тебя прок? – недоумевал Человек.

– Ну… я закручиваться могу спиралью. Красиво так, знаешь. Обовьюсь вокруг тебя, а потом к-а-а-к развернусь резко – и закрутишься ты у меня, как волчок на одном месте, ничегошеньки вокруг себя не замечая.

Ну, примерно как вот эти, – и он ткнул своим кончиком в направлении старательно вталкивающихся в утренний автобус пассажиров.

– А ведь они тоже люди… нормальные, как они считают, бесхвостые то есть, – истинно философски рассуждал Хвост. – Представляешь, какой их однажды ждёт сюрприз? – ухмыльнулся он.

– Узнать, что они – рептилии? – не понял Человек.
– Да нет! Узнать, что они – нормальные ненормальные… ненормальные такие нормальные. И что у каждого из них есть хвост. А у некоторых из них он знаешь какой? Ого-го какой!

Таким можно и гору опоясать, наверное. Тянется - потянется, оттянуться не может. Все кого - нибудь бьёт, или под ноги завивается, чтобы другие, значит, об него то и споткнулись однажды.

– А ты можешь… треснуть кого - нибудь изо всех сил? – оскалился в злорадной ухмылке Человек. – Да желательно побольнее!
– Не… – развёл двумя концами Хвост.

– Это у тебя и без меня прекрасно получается сделать. Потому-то я и расту в последнее время не по дням, а по часам, сил набираюсь. Это чтобы тебя обвить потом посильнее аки удав. Чтобы ты, значится, дёрнуться уже никуда не смог.

– Ах ты! – вскрикнул Человек и попытался обернуться, чтобы схватить свой Хвост,

но по мере вращения человека на месте Хвост вращался вместе с ним, так что тому никак не удавалось его поймать.

– Врёшь, не возьмёшь! – захохотал Хвост. – Я как эго, словно ложь!
– Цена тебе грош!

– крикнул раздосадованный Человек после серии неудачных попыток поквитаться со своим хвостом.

– Меньше, быть может, но и тебе тоже!

– продолжал заливаться смехом Хвост, выбивая на мостовой при каждом удобном случае всё новые руады.

– Схвачу! Порублю! – начал что есть силы кричать человек.

Одинокие прохожие удивленно косились на вращающегося на месте чудака и, хмыкнув что-то себе под нос, продолжали идти своей дорогой туда, куда пытались вести их собственные хвосты.

                                                                                                                                                                                  Автор: Хвост (отрывок)
                                                                                                                                                                                  Автор:Прохор Озорнин

( кадр из ульт сериала «38 попугаев» 1976 - 1991 )