Секта
Те, кто видит сны наяву в ясный день, всегда идут гораздо дальше тех, кто видит сны только засыпая по ночам.
— американский писатель, поэт, эссеист, литературный критик и редактор, представитель американского романтизма Эдгар Аллан По
Ты падала, но поднималась опять,
Ты плакала — но не хотела сдавать.
Ты шла сквозь метели, сквозь холод и мрак,
Ты знала: твой шаг — это верный знак.
Ты слышала шёпот завистливых фраз,
Но верила сердцу уже в сотый раз.
Ты держишь тот свет, что горит в груди,
Ты сильная духом — иди и веди.
Ты сильная духом, и мир за тобой,
Ты держишься крепко, вступая в свой бой.
Ты — голос надежды и крик тишины,
Ты сильная духом, и сбудутся сны.
Ты знаешь, как боль превращается в мощь,
Как страх улетает из сердца прочь.
Ты — искра, что может зажечь города,
Ты — правда, что будет жива навсегда.
И если весь мир вдруг падёт к ногам,
Ты дашь ему силы назло всем врагам.
Ты — чистое небо, ты — откровение,
Ты — правда, что дарит спасение.
Ты сильная духом, и мир за тобой,
Ты держишься крепко, вступая в свой бой.
Ты — голос надежды и крик тишины,
Ты сильная духом, и сбудутся сны.
Ты сильная духом (отрывок)
Автор: Алёна Тарасенко
Он распахивал дверь, и его дальнозоркие выцветшие глазки щурились с отвагой и презрением на меня и сквозь – на внешний мир.
Презрение уравновешивало чашу весов его мировоззрения: на другой покоилась отвергнутая миром любовь.
Я понял это позже, чем следовало.
Он принимал мои дары, как хозяин берёт покупки у посланного в магазин соседского мальчишки, когда домработница больна.
Каждый раз я боялся, что он даст мне на чай, – я не знал, как повести себя в таком случае.
Пижоня старческой брюзгливостью, он молча тыкал пальцем в вешалку, после – в дверь своей комнаты: я получал приглашение.
В комнате он так же тыкал в допотопный буфет и в кресло: я доставал стаканы и садился.
Он выпивал стакан залпом, закуривал, и в бесформенной массе старческого лица проступали, позволяя угадывать себя, черты – жесткие и несчастные.
Он был из тех, кто идёт до конца во всём.
А поскольку всё в жизни, живое, постоянно меняется, то в конце концов он в своём неотклонимом движении заходил слишком далеко и оказывался в пустоте.
Но в этой пустоте он обладал большим, чем те, кто чутко следует колебаниям действительности.
Он оставался ни с чем – но с самой сутью действительности, захваченной и законсервированной его едким сознанием; и ничто уже не могло в его сознании эту суть исказить.
– Мальчик, – так начинал он всегда свои речи,
– мальчик, – вкрадчиво говорил он, и поколеблённый его голосом воздух прогибался, как мембрана, которая сейчас лопнет под неотвратимым и мощным напором сконцентрированных внутри него мыслей, стремительно расширяющихся, превращаясь в слова, как превращающийся газ порох выбивает из ствола снаряд и тугим круглым ударом расшибает воздух.
– Мальчик, – зло и оживлённо каркал он, и втыкал в меня два своих глаза ощутимо, как два пальца, – не доводилось ли тебе почитывать такого мериканского письменника, которого звали Эдгар Алан По? Случайно, может?
Я отвечал утвердительно – не боясь подвоха, но будучи в нём уверен и зная, что всё равно окажусь в луже, из которой меня приподнимут за шиворот, чтобы плюхнуть вновь.
– Так вот, мальчик, – продолжал он, и по едва заметному жесту я угадывал, что надо налить ещё.
Он выпивал, вставал, – и больше не удостаивал меня взглядом в продолжение этих слов.
Я был – внешний мир. Я был – контактная пластина этого мира.
К миру он обращался, не больше и не меньше.
– Все беды от невежества, – говорил он. – А невежество – из неуважения к своему уму. Из счастья быть бараном в стаде.
Невежество. Нечестность. Глупость. Подчинённость. Трусость.
Вот пять вещей, каждая из которых способна уничтожить творчество.
Честность, ум, знание, независимость и храбрость – вот что тебе необходимо развить в себе до идеальной степени, если ты хочешь писать, мальчик.
Те, кого чествуют современники, – не писатели. Писатель – это Эдгар Алан По, мальчик, – и он клал руку на корешок книги с таким выражением, как если б это было плечо мистера Э.А.По.
Он актёрствовал, – но, прокручивая потом в голове эти беседы, я не находил в его актёрстве отклонений от нормы.
Может, мы актёрствуем каждый раз, когда отклоняемся от естественности порыва?
– О честности, – говорил он, и голос его садился и сипел стёршейся иглой, не способной выдержать накал исходящей энергии, – энергии, замешанной на познании, страдании, злости.
– Ты обязан отдавать себе абсолютный отчёт во всех мотивах своих поступков. В своих истинных чувствах. Не бойся казаться себе чудовищем, – бойся быть им, не зная этого. И не думай, что другие лучше тебя. Они такие же! Не обольщайся – и не обижайся.
Тогда ты поймёшь, что в каждом человеке есть всё. Все чувства и мотивы, и святость и злодейство.
Это всё – хрестоматийные прописи. Ты невежествен, – и я не виню тебя в этом. Ты должен был знать это всё в семнадцать лет, хотя понять тогда этого ещё не мог бы.
Но тебе двадцать четыре!
Что ты делал в своём университете, на своем филфаке, скудоумный графоман?!
– И его палец расстреливал мою переносицу. Я вжимался в спинку кресла и потел.
— из рассказа Михаила Веллера - «Гуру» (другие названия — «Учитель»)
____________________________________________________________________________
(*) такого мериканского письменника - авторское написание.
____________________________________________________________________________
( кадр из мини - сериала «Секта» 2011 )
