С его вселенной что - то не так

Вселенная рушится: падают вниз
Планеты, кометы, звёзды...
Пока есть возможность - разок вдохни
Любимый приятный воздух.

Вставай на колени, молись всем богам,
В которых когда-то верил,
Рождённый из воздуха суррогат
Неоригинальных материй!

Восславь неизбежность, и, может быть, смерть
Даст пару секунд как фору
Тебе, поселенец чужих земель,
Тебе, приме вечная втора! (*)

Червяк! Поднимайся на стол и кричи,
Ори во всю силу лёгких!
Поднявши безумность свою как щит,
Себя воскрешай из мёртвых.

Планеты, кометы, созвездья пока
Срываются в тьму пустот,
Рви голосом серую высь потолка,
Стремись разорвать свой рот.

Нутро своё рви на мельчайшие клочья,
Бросай его людям в лица!
Выжги сердце своё, помести его в строчки,
Пускай оно там хранится.

Умирай между строк и в словах умирай,
Дай читателю пафос и боль.
Ему рифмы важнее серьёзности ран,
Их повлекших на лист за собой.

Смотри, как срывается в тьму весь мир:
Деревья, дома, мосты.
И готовься к тому, что спустя один миг
Вместе с ними сорвёшься ты.

                                                                                 вселенная рушится
                                                                                Автор: Бризин Корпс
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Тебе, приме вечная втора! - «Прима» (от итал. prima — «первая») — первая скрипка, ведущая основную мелодию в ансамбле. «Втора» — вторая скрипка, играющая аккомпанемент первой скрипке.
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Томас и волшебная железная дорога - Захват и бросок (Русская Озвучка)

Глава первая. Самое начало ( Фрагмент )

На десятый от роду день рождения Питер среди множества прочих подарков получил маленький паровозик с настоящим паровым двигателем.

Ясное дело, что в десять лет о таком только можно мечтать.

Другие подарки тоже ему понравились, но они блекли в сравнении с воплощённой мечтой.

Ровно три дня он ощущал себя на вершине блаженства.

Затем, то ли из-за оплошности самого Питера, то ли благодаря самым добрым намерениям Филлис, которые она в данном случае проявила весьма навязчиво, паровоз с оглушительным звуком взорвался.

Джеймс пулей вылетел вон из детской, и потрясение его было так велико, что он не решался вернуться обратно в течение целого дня.

Ехавшие в тендере (*) фигурки людей из Ноева Ковчега разлетелись на кусочки, но больше никто не пострадал, кроме самого паровозика и чувств Питера.

Ходила молва, будто он даже плакал, но это, конечно же, клевета: мальчики десяти лет не позволяют себе такого перед лицом ужасных трагедий.

Да и сам Питер ведь объяснил: глаза у него покраснели просто из-за того, что он простудился.

И это было совершеннейшей правдой, хотя простуда проявилась лишь день спустя после его заявления.

Он до того скверно себя почувствовал, что был отправлен в постель.

Мама уже готовилась к кори, но Питер, вдруг резко сев на кровати, воскликнул:

– Ненавижу кашу! Ненавижу ячменную воду! Ненавижу хлеб с молоком! Хочу встать и съесть настоящей еды!
– И что бы тебе хотелось? – спросила мама.
– Пирога с голубятиной, – жадно проговорил Питер. – Большого пирога с голубятиной. Самого большого из всех!

Мама поспешила к кухарке, которой немедленно было велено сделать именно такой пирог.

И она его сделала. А когда сделала, испекла.

И после того как он был готов, Питер съел солидную его часть, и насморк его, о чудо, если и не совсем прошёл, то стал значительно меньше.

Пока же целебное блюдо готовилось, мама, чтобы развлечь больного, сочинила стихи.

Во вступлении к ним говорилось о замечательном, но невезучем мальчике Питере, а далее следовало:

Ни одну свою игрушку
Так он не любил,
Но чудесный паровозик
Случай злой сгубил.
Клапан, подлый, не сработал,
И котел ба - бах!
Паровозик погибает
На его глазах.
«Мама горю не поможет,
Паровоз пропал!» —
Всё ж, собрав его обломки,
Ей их показал.
Пассажиров очень жалко,
Но ведь ясно ей:
Паровозик всех игрушек
Был ему милей.
С горя полною душою
Питер слёг в кровать.
Попросил пирог испечь он,
Чтобы скорбь унять.
В одеяло завернулся, —
Надо бы поспать.
Раньше это помогало
Грусть ему прогнать.
От простуды нос припухший
И в глазах тоска.
Не откажется, однако,
Он от пирога.

Впрочем, Питер ещё надеялся на возрождение паровозика.

Папа во время аварии был в отъезде, но его вот - вот ожидали домой, а он обладал поистине золотыми руками и мог починить самые разнообразные вещи.
                                                             — из детского романа английской писательницы Эдит Несбит - «Дети железной дороги»
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Ехавшие в тендере фигурки людей - Тендер — специальный железнодорожный вагон, который прицепляют к паровозу. Предназначен для перевозки запаса топлива для локомотива (дров, угля или нефти), смазки, воды и части хозяйственного инвентаря.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Томас и волшебная железная дорога» 2000 )

В шёпоте бренной плоти

Оплот живучих сил и нежности источник –
Дарует солнце страсть разгорячённой почве.
Спим около земли и различаем в ней
Половозрелое брожение кровей
И что её душой исполненное тело
Любовно, словно Бог, и плотно, словно дева.
Что в нём заключено среди лучей и соков,
Кишение плодов, натально и высоко.

И прирастает всё!

О милая Венера,
Моей души печаль – седого детства вера,
Где блудодей сатир и звероногий Пан
С любовию грызут кору прохладных пальм,
В орнаменте пруда нимф чмокают взасос,
Я плачу о годах, когда струился сок –
Волна, вино и кровь дерев среди коры
У Пана льясь из жил на юные миры

                                                                                 Солнце и плоть (отрывок)
                                                   Автор: Артюр Рембо; Перевод: Филипп Андреевич Хаустов

EVEN GERMAN VOLUNTARY ORGANISATIONS Mass murder is the act of murdering a number of people, typically simultaneously or over a relatively short period of time and in close geographic proximity

Глава 2 (Фрагмент )

Вечером они пошли в театр.

Труппа из Лондона давала «Гамлета».

Хельсингерского принца играл молодой, но уже знаменитый актёр - еврей.

Северина, хотя она и воспитывалась в Англии, к Шекспиру особой любви не питала.

Но когда они возвращались домой, сидя в санях и глядя на мерцающие в лунном свете снежинки, она старалась не нарушать молчания Пьера.

Она догадывалась, что он всё ещё пребывает во власти благородной печали, и, разделяя её, любовалась её отражением на красивом лице мужа.

— Мовельский и в самом деле гениален, — прошептал Пьер, — просто невероятно гениален. Любовь к плоти у него ощущается даже в безумии, даже в смерти. Нет искусства более заразительного, чем то, где речь идёт о плоти. Ты не согласна со мной?

Северина медлила с ответом, и тогда он задумчиво добавил:

— Хотя да, ты не можешь этого знать…

В последние дни их пребывания в Швейцарии у Северины поднялась температура, она чувствовала себя больной и подавленной.

И едва добравшись до Парижа, она слегла с воспалением лёгких.

Болезнь протекала исключительно тяжело.

На протяжении всей недели, когда её испещрённую скарификатором (*) кожу терзали банками, а её кровью кормились пиявки, Северина задыхалась и находилась буквально в преддверии смерти.

Иногда приходя в себя, молодая женщина различала рядом с кроватью силуэт матери и слышала со смутным удовлетворением звук чьих-то шагов в комнате, но не узнавала их.

Потом снова погружалась в горячечное состояние.

Однажды утром, когда слабый свет подкрался, словно какое-то странное, не внушающее доверия животное, к её постели, она вышла из этого состояния.

У неё страшно болела спина, но дышалось ей уже гораздо легче.

Рядом, на стуле, кто-то сидел. Наверное, это Пьер, подумала Северина.

Имя мужа, как-то автоматически вернувшееся в её сознание, вызвало у неё лишь смутное ощущение безопасности.

Рука Пьера коснулась её лба, погладила его. Северина отвернулась.

Пьер решил, что это было бессознательное движение, но Северине и в самом деле не хотелось, чтобы он дотрагивался до неё.

Она чувствовала себя так хорошо, ей настолько никто не был нужен сейчас, что она испытывала потребность забыть всё, что было не ею.

Эта тяга к одиночеству, этот эгоизм обособления от всего вокруг проходили у неё очень медленно.

Она часами могла созерцать свои похудевшие, синие от проступивших нежных вен запястья или ещё сохранившие болезненно - сиреневый оттенок ногти.

Когда Пьер что-то говорил ей, она не отвечала.

Любовь мужа была ничем по сравнению с той любовью, которую она испытывала к своему собственному телу.

Это было таким драгоценным, таким огромным и объёмным!

Северине казалось, что она явственно различает нежный ропот питающей его крови.

И она сладострастно прислушивалась к тому, как с каждым днём прибывают силы.

Иногда по выражению её замкнутого, словно хранящего тайну, лица можно было догадаться о каких-то странных видениях, теснящихся у неё в сознании.

Если в такие минуты Пьер заговаривал с ней, Северина отвечала ему взглядом, наполненным одновременно и нетерпением, и негой, и смятением.

Когда ей казалось, что она уловила в том или ином жесте мужа что-то похожее на желание, ею тут же овладевало чувство протеста и отвращения.

А Пьер в такие мгновения любовался лицом Северины.

От перенесённой болезни она так похудела, что стала походить на хрупкого подростка.

И из-за этого казалась воплощением юности и целомудрия.

Силы быстро вернулись к Северине, но это не доставило ей радости.

По мере того как горячка оставляла её тело, улетучивалась и появившаяся вместе с болезнью какая-то неопределённая, неведомая ей ранее чувственность.

На ноги Северина встала с ощущением неуверенности в себе.

Она бродила из комнаты в комнату, как бы пытаясь вновь научиться жизни.

                                                                                            — из романа французского писателя Жозефа Кесселя - «Дневная Красавица»
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) когда её испещрённую скарификатором кожу - Скарификатор в медицине — одноразовое или многоразовое устройство для быстрого и безболезненного прокола кожи с целью получения капли крови. В клиниках и лабораториях скарификаторы применяют для забора крови при общих анализах, тестировании на инфекции и других показателях.

Другая история ( © )

Задёрну шторы на окне.
И темнотой окутав дом.
Ночная гостья, ты ко мне
Войдёшь и будем мы вдвоём

Твоё дыханье по щеке,
Скользнуло бабочкой слегка.
Меня ты гладишь по руке,
Касаясь пальцами едва.

И пусть твоих не вижу глаз,
В такой кромешной темноте,
Твой взгляд я чувствую сейчас,
И ощущаю на себе.

Услышать голос твой хочу,
Простое, доброе «Привет»
Но ты молчишь, и я молчу,
Словно молчанья дан обет.

                  ***
Сквозь шторы заглянул рассвет,
Скользнул поверх гардин.
Тебя со мною рядом нет.
Я в комнате один.

                                                     Ночная гостья (отрывок)
                                                            Автор: Павел Буташ

Реклама духов Lancome - La Vie Est Belle с Джулией Робертс

Висюльки ( Фрагмент )

«Откуда я тебя знаю?» или: «Что это за духи?»

или: «Выйдешь за меня замуж?» — вопросы, которые казались мне, в моей экзальтации, полностью эквивалентными.

Но я так этого и не сделал до того самого дня, когда стало уже слишком поздно.

И не потому, что хотел бы, чтобы всё осталось, как в книгах Матея Караджале, «за печатью тайны», — напротив, просверк внепространственного воспоминания о некоем мистическом крае,

в который всё снова и снова возвращал меня этот запах, мучил меня, как Мольна у Алёна - Фурнье, — а потому, что я всё время отчаянно пытался надышаться посреди этого взрыва ультрасчастливой муки,

по сравнению с которой реальность какой бы то ни было женщины, быстро поглощаемой толпой, не слишком много значила.

Только раз у меня появилось иллюзорное чувство, что я наконец устанавливаю предмостье к далёкому краю: была весна, я стоял в Чишмиджиу на мостике с бетонной балюстрадой, имитирующей переплетённые стволы деревьев, и глядел на проходящие внизу лодки.

Вдруг рядом как рвануло — запах застал меня врасплох.

Я чуть успел обернуться и увидеть стайку девочек на роликах, пересекающих мост, когда мне показалось, что наконец-то я уловил образ!

Я реставрировал его, и меня чуть не разнесло на куски: это была витрина с шоколадными конфетами, звёздочки и брусочки в блестящих станиолевых (*) обёртках, красных, бледно - зелёных и ярко - фиолетовых,

у витрины стояла женщина в розовом и было что-то ещё, самое загадочное, какая-то тень, большая тень падала на витрину.

Всё продержалось долю секунды, а гнездилось, вероятно, в самых чутких зонах моей памяти.

Это не было плодом воображения, это было что-то живое, какой-то миг, когда-то мной пережитый и чудесным образом проникший в реальность…

Но, как я ни старался, я не мог локализовать в памяти это молнией пронёсшееся видение.

Может быть, думал я, оно из какого-то моего сна…

Несколько лет после этого меня не посещало ощущение дежавю.

Правда, я и не жаловался: начались иные ощущения, одно фантастичнее другого.

В тот период ко мне стали приходить «гости».

Среди ночи я открывал глаза и видел их: кто-то сидел рядом со мной на краю кровати, мужчина или женщина, и смотрел, как я сплю.

Я мог бы нарисовать каждого гостя, так ясно я их помню.

Но они принадлежат другой истории.

Покамест же, в период полного раздрая, когда я беспорядочно переходил от одной женщины к другой, не зная, чего хочу и кто я вообще такой, я познакомился с одной дамой, прилично старше меня.

Мне безусловно нравятся зрелые женщины, которые кажутся всегда такими солидными, недосягаемыми, встроенными в лекала собственной жизни и которые всё же, если они решаются высвободиться, становятся самыми что ни на есть сладкими и чувственными любовницами.

Такую вот чудную женщину я поджидал как-то зимним вечером, в снегопад, у себя.

Какое-то время, пока мы болтали за стаканом вина, а на самом деле думали только о том, что будет дальше, всё шло ритуальным образом, направляясь к нормальному финалу.

Нам предстояло прожить ночь любви, по всей вероятности, единственную.

Ни она, ни я не хотели друг от друга ничего большего.

Но в постели я с беспокойством почувствовал, что из-под крепких французских духов, которыми она надушилась в тот вечер, её тёплая и нежная кожа пахнет тем самым…

Правда, крайне слабо, но совершенно определённо.

Я продолжал снимать розовое кружево, которым были окутаны её сокровенные места, но мои мысли были уже далеко.

Это упругое и живое тело, за которое в любой другой ситуации я отдал бы всё, больше меня совсем не привлекало, как будто оно было иной породы, чем я.

Это было что-то чужое, по-прежнему очень красивое, но чужое.

Со мной ещё не случалось такого — провала в полную инертность рядом с женщиной — и всё же у меня не было ни конфуза, ни чувства вины.

Мы уснули рядом невинные, как Тристан и Изольда, и во сне, который приснился мне под утро, я наконец-то попал на тот дальний берег.
                                                          — из сборника рассказов румынского писателя Мирчи Кэртэреску - « За что мы любим женщин »
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) в блестящих станиолевых обёртках - «Станиолевый» — прилагательное, связанное со словом «станиоль». Станиоль — тончайший лист или лента олова или его сплавов, которые применялись в электротехнике, для упаковки пищевых продуктов и других целей. В настоящее время этот материал вытеснен алюминиевой фольгой.

В оргиастических картинках ( © )

Червлёным дном сочится небосвод;
Охрипло "до" хтонической октавы...
Сварганить композицию свобод
В регистре гроз - с июля по октябрь!

Играть тобой, в тебя; и чёрт бы с ним -
С винчестером чертяки Азазелло!
Как много вздора, выспренней возни;
А чудище - озорно и стозевно!

Жги, виночерпий! Чёрное винцо
Фалернское - закУпорит аорты...
О, яду мне! Достало быть творцом!
И червоточин в яблоках - до чёрта!

                                                                   Оргиастическое (отрывок)
                                                                         Автор: Ольга Забирова

О близости ( Фрагмент )

Не хочу показаться ханжой.

Я — мужчина как мужчина.

Уровень андрогенных гормонов в моей крови в десятки раз выше, чем в крови женщины.

Мой мозг плавает в половых гормонах.

Мне в полной мере знакомо чисто эротическое волнение — я способен возбудиться при виде какой - нибудь незнакомки в автобусе, я часто кружу в лабиринте бурных и тёмных фантазий, населённых именно сексуальными объектами, полностью подчинёнными моей воле.

Порнография не вызывает во мне безусловного отвращения — я признаю своими, мужскими, десятки тысяч сайтов в интернете и сотни журналов, которые не купит ни одна женщина, и бывают минуты, когда я настоятельно нуждаюсь в оргиастических картинках.

При всём том я испытывал сожаление каждый раз, как занимался любовью с чужой и безразличной женщиной, и ни за что на свете не пошёл бы к проститутке.

Не потому, что риск велик, и не потому, что мне этого не позволяет принцип верности.

Я просто - напросто считаю, что секс, сопровождаемый душевной близостью, лучше, чем секс без такой близости.

Я намеренно не говорю о любви, хотя в конечном счёте речь идёт именно о ней.

Чувство иногда является тормозом для секса, а верность становится чем-то невыносимым в постели.

Секс подразумевает радикальное сужение сознания, глубокий нырок под социальные и этические условности, освобождение от табу, от брезгливости, поиск удовольствия в запретном и перверсивном.

Любовь, с её ярко выраженным культурным компонентом, тоже норовит, в самые острые моменты полового акта, отодвинуться, как часть мозгового панциря, который прикрывает нашу наготу.

У многих пар фантазия деперсонализировать партнёра, забыть о прочной связи с ним усиливает эротическое удовольствие.

При всём том что-то от этой психической связи, объединяющей настоящую чету, что-то, называемое любовью, что-то существенное и о чём почти не говорят, способно выстоять и перед самым опустошающим символическим обнажением.

Я имею в виду, как бы это сказать, что и тела тесно связаны любовью.

Даже когда мозг и личность растворены в необузданном удовольствии секса, душевная близость сохраняется и придаёт этому яростному и животному акту что-то ребяческое, трогательное,

что-то, что и есть настоящая радость этих часов, что-то, о чём помнишь и после того, как забыто удовольствие.

Как не стоят, по мне, ломаного гроша фантазии, когда они воплощаются (потому что, конкретизированные, они теряют именно свою идеальность: я могу, например, фантазировать на предмет sex party, но реальная такая party наверняка разочаровала бы меня своей конкретикой),

так и половой акт, когда тела не знают друг друга, кажется мне с самого начала провальным.

                                              — из сборника рассказов румынского писателя Мирчи Кэртэреску - « За что мы любим женщин »

( кадр из фильма «Любить по-русски» 1995 )

Мучитель

Над Тибром Сильвиев вечерняя заря -
восходит Люцифер на звёздные моря,
а ночь молчит у Золотого Дома,
в том Доме буйство из Содома -
рабы и жёны в страстной неге
сжигают странные побеги.
Сгорают на кострах тела,
толпа бросает голову осла
к подножию крестов. Багряны тучи.
Нерон орёт: пришёл Ты раньше времени нас мучить!

                                                                                                  пришёл Ты раньше времени нас мучить! (отрывок)
                                                                                                                                 Автор: Agni Agnelli

Часть пятая. Глава V. ( Фрагмент )

— Уж как божий промысл замешается, так уж тут ничего не поделаешь, — угрюмо проворчал Раскольников.

— Говорите лучше прямо, чего вам надобно! — вскричала с страданием Соня, — вы опять на что-то наводите... Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!

Она не выдержала и вдруг горько заплакала. В мрачной тоске смотрел он на неё.

Прошло минут пять.

— А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец.

Он вдруг переменился; выделанно - нахальный и бессильно - вызывающий тон его исчез.

Даже голос вдруг ослабел.

— Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу... Это я про Лужина и промысл для себя говорил... Я это прощения просил, Соня...

Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его бледной улыбке.

Он склонил голову и закрыл руками лицо.

И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу.

Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на неё; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд её; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак.

Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.

Опять он закрыл руками лицо и склонил вниз голову.

Вдруг он побледнел, встал со стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел машинально на её постель.

Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой, уже высвободив из петли топор, и почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более».

— Что с вами? — спросила Соня, ужасно оробевшая.

Он ничего не мог выговорить.

Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним делалось.

Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз.

Сердце её стучало и замирало.

Стало невыносимо: он обернул к ней мёртво - бледное лицо своё; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить.

Ужас прошёл по сердцу Сони.

— Что с вами? — повторила она, слегка от него отстраняясь.

— Ничего, Соня. Не пугайся... Вздор! Право, если рассудить, — вздор, — бормотал он с видом себя не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то я пришёл мучить? — прибавил он вдруг, смотря на неё. — Право. Зачем? Я всё задаю себе этот вопрос, Соня...

Он, может быть, и задавал себе этот вопрос четверть часа назад, но теперь проговорил в полном бессилии, едва себя сознавая и ощущая беспрерывную дрожь во всем своём теле.

— Ох, как вы мучаетесь! — с страданием произнесла она, вглядываясь в него.

                              — из социально - психологического романа Фёдора Михайловича Достоевского - «Преступление и наказание»

( кадр из фильма  «Преступление и наказание» 2024 )

Вот предстанет он перед "Солженициным"

«Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трёх фраз: “Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?”»

                                                                           -- Н. В. Гоголь. Персонаж: "Значительное лицо". Повесть «Шинель» (Цитата)

Жертвам политических репрессий посвящается!

Все рыбы пусть и открывают рот -
Они неМЫ! Среди себе подобных
Удобно быть немым - из тварей злобных,
Вдруг кто услышит их и враз сожрёт!

Нашлись те, рыбой быть кто не желал,
В воде стоячей звали за собой -
Чтоб путы тины сбросили долой
И каждый путь свободно выбирал!

Их ждал несправедливый суд:
Немым кто быть был не согласен -
Вердикт заранее был ясен,
Но кто за правду,те не "ссут"!

                                                             Мы не рыбы - рыбы немы!
                                                               Автор: Человек Медиум

НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ... ( ОТРЫВОК )) )

На английском языке вышла замечательная книга Солженицына — «Бодался телёнок с дубом».

Произведение это — документальное, автобиографическое.

Перед нами — хроника духовной и литературной борьбы с тоталитаризмом, цензурой, госбезопасностью и функционерами ССП (*).

Мы узнаём, чего достигает великий писатель, единственное оружие которого — слово.

Единственное преимущество — вера. Единственное достояние — мужество. Единственная ставка — жизнь...

Вот уже шесть лет Солженицын на Западе.

На множестве языков изданы его книги. Широко обнародована его нравственная программа.

Исключительный художественный талант Солженицына не вызывает разногласий.

Идеи Солженицына, его духовные, нравственные, политические установки вызывают разноречивую обоснованную критику.

Что может быть естественнее и разумнее? Ведь предмет дискуссии — будущее нашей многострадальной родины.

Солженицын не одинок. У него имеются значительные, талантливые, влиятельные единомышленники.

Его позициям во многом следует лучший русский журнал «Континент».

Голос Солженицына звучит на весь мир.

А значит, голоса его критиков и оппонентов тоже должны быть услышаны. Этому принципу следует наша газета...

Всякое большое явление обрастает суетой и мелочной накипью.

То и дело раздаётся бездумный писк бездумных и угодливых клевретов Солженицына:

— Кто посмел замахнуться на пророка?! Его особа священна! Его идеи вне критики!..

Эти люди привыкли молиться очередным богам. (Неизменно расшибая при этом свои узкие лбы.)

И менять убеждения, прочитав свежий номер газеты.

Десятилетиями они молились Ленину. А теперь готовы крушить его монументы, ими самими воздвигнутые.

Мы устроены по-другому.

Слишком горек наш опыт, чтобы бездумно разделять любые идеи.

Принимать на веру самые убедительные доктрины.

Поспешно обожествлять самые яркие авторитеты.

Мы прозрели и обрели слух.

Переиначивая буквари, нам хочется сказать:

МЫ — НЕ РЫБЫ! РЫБЫ — НЕМЫ!

А у нас есть право голоса. Право на критику. Право на собственное мнение.

Мы восхищаемся Солженицыным и потому будем критически осмысливать его работы.

Слишком ответственна функция политического реформатора.

                                                                                          — из сборника избранных эссе и фельетонов Сергея Довлатова - «Марш одиноких»
_____________________________________________________________________

(*) и функционерами ССП - Союз Советских Писателей

Великолепная четвёрка и вратарь : А. Не помню; Б. Не знаю; В. Я футболист; Г. А я блондин

Великолепная четвёрка и вратарь - Оригинал: «Великолепная пятёрка и вратарь» — строчка из популярной советской спортивной песни «Трус не играет в хоккей».

В глаза не смотрит, виснет голова.
От всех вопросов – будто застывает.
Бормочет непонятные слова.
С поличным взят, подельников скрывает.

Напрасно бьюсь: «Кто первый предложил,
Кто соучастники и кто организатор?»
Молчит, как дуб, подвымотав мне жил –
Чужих вещей лихой приватизатор.

Но вдруг (!) по радио услышал репортаж
С ЧЕМПИОНАТА МИРА ПО ФУТБОЛУ (!).
Допрашиваемый мной подпрыгнул аж
И уши навострил, вниманья полон.

Взмолился: «Вам всю правду расскажу,
Как с корешами потрошили лавку.
Дослушать дайте – честно напишу
Чистосердечную с повинной явку».

                                                                          На допросе
                                                            Автор: Морозов Николай

Это было началом новой системы изучения опыта минувшей войны, которым впоследствии занялись все высшие немецкие военачальники, попавшие в плен к западным союзникам.

Когда работа развернулась, мы сочли необходимым объединить немецких генералов и их бывших подчинённых, чтобы работать с ними, как с коллективом.

Так мы поступили не потому, что все генералы, описывая операции, в которых они принимали участие, превращаются в лгунов, а потому, что у людей, особенно немолодых, часто происходят странные вещи с памятью.

С точки зрения историка, самое опасное в человеческой памяти то, что никогда нельзя заранее определить, в какую сторону она может отклониться.

Я знаю людей, которые отличались превосходной памятью, пока командовали войсками; но стоило назначить их на штабную работу с новым кругом обязанностей, как они, казалось, утрачивали это замечательное качество.

Часто бывает, что человек, отлично помнящий всё, что происходило месяц назад, через несколько месяцев многое забывает, в то время как другой человек, едва помнящий, что случилось накануне, на всю жизнь сохраняет смутное воспоминание о далёком прошлом.

Я видел так много удивительных фокусов с человеческой памятью под влиянием нервного напряжения в бою, что не могу полностью доверять мемуарной литературе.

Незнание боевым командиром важного факта — вещь совершенно иного порядка, так как оно вскрывает недостатки этого человека или целой системы.

В ходе моей работы с немецкими генералами я обнаружил, что они, по-видимому, больше наших генералов знали о действиях мелких подразделений и в то же время хуже представляли себе действия соединений.

То, как они знали свои войска, не соответствовало нашим представлениям о функциональных обязанностях командного состава.

К подобным случаям относится описание Хассо Мантейфелем (*) сражения в Арденнах и действий 5-й танковой армии, которой он сам в то время командовал.

Статья Мантейфеля помещена в конце предлагаемой читателю книги.

Мантейфель справедливо считал Бастонь основным звеном в обороне американских войск.

Однако его разведывательные данные были неверными, а представление о действиях находившихся под его командованием дивизий в значительной мере ошибочным.

Мантейфель даже не подозревал, что он мог бы взять Бастонь без боя.

Если он не сделал этого, то только потому, что один из его командиров дивизий увидел угрозу там, где её не было, и в решающий момент отвёл свои части.

Пункты, подобные Новилю, который, по его словам, удерживался "крупными силами", в действительности едва прикрывались дозорами.

Но хотя Мантейфель ошибался, именно так он представлял себе обстановку в ходе боя, и его ошибки помогают судить, как рождались неправильные решения.

-- из книги, написанной группой генералов вермахта по заданию министерства обороны США - «Откровения генералов Третьего Рейха». Роковые решения.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) К подобным случаям относится описание Хассо Мантейфелем сражения в Арденнах - Хассо Эккард фон Мантейфель (14 января 1897 — 24 сентября 1978) — немецкий военачальник времён Третьего рейха, генерал танковых войск вермахта. Некоторые этапы карьеры:
С мая 1941 года — командир батальона в 7-м стрелковом полку 7-й танковой дивизии.
С 22 июня 1941 года — на Восточном фронте (группа армий «Центр»).
С 20 августа 1943 года — командир 7-й танковой дивизии на Восточном фронте (группа армий «Юг», в районе Белгорода).
С 1 февраля 1944 года — генерал - лейтенант, командир дивизии «Великая Германия» (оборонительные бои на Украине, в Румынии, с августа 1944 года — в Литве).
С 1 сентября 1944 года — генерал танковых войск, с 10 сентября 1944 года — командующий 5-й танковой армией (на Западном фронте).
С 9 марта 1945 года — командующий 3-й танковой армией на Восточном фронте.
Фон Мантейфель — кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.
В 1953 – 1957 годах был депутатом бундестага от Свободной демократической партии. В этот период он выступил с предложением переименовать Вооружённые силы ФРГ в бундесвер.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Помню — не помню!» 2016 )

Прощальной нотой увяданья

Тихой музыкой увядания
Умирая, шепчет листва
В бесконечном круге прощания,
Неисполненных обещаниях,
Безвозвратном пепле костра.

Ветром сорваны окончания
Словно дым растворился – чуть,
Одинокие до отчаянья
Без надежды или нечаянно
Под ногами недолгий путь.

Только музыки тихой заповедь
Возрождение и печаль,
Гениальной музыки заповедь
И чудесной осени стать.

И наполнится воздух утренний
ожиданием. Свет зари
Просто к новому целомудрию
Тихой музыкой воспари…

                                                             Музыка увядания
                                                    Автор: Наталья Кучинская

Глава Донос. ( Фрагмент )

Алексей Петрович, тревожно проспав остаток ночи, взял прохладную ванну, приказал растереть себя полотенцем и сидел у рояля в малом круглом зале с окнами вверху из цветных стёкол.

Рояль был в виде лиры, палисандровый (*), разбитый и гулкий.

Князь проиграл одной рукой, что помнил наизусть, — «Chanson triste». /  Песня грусти (фр.) /

Солнце сквозь цветные стёкла заливало паркетный пол, на котором мозаичные гирлянды и венки словно ожили.

На синем штофе стен висели скучные гравюры и напротив рояля — портрет напудренного старичка, в красном камзоле, со свитком в руке.

Всё это — и потёртые диваны, и круглые столы, и ноты в изъеденных корешках — было нежилое, ветхое и пахло тлением.

Алексей Петрович, повернувшись на винтовом стуле, подумал:

«Они глядели через эти пёстрые окошки, слушали вальсы, лежали на диванах, любили и целовались втихомолку — вот и всё, потом умерли.

И насиженный дом, и утварь, и воспоминания достались мне. Зачем?

Чтобы так же, как все, умереть, истлеть!»

Он снова перебрал клавиши, вздохнул, и усталость, разогнанная ненадолго ванной, снова овладела им, согнула плечи.

Он проговорил медленно:

— Милая Катя!

И закрытым глазам представилась вчерашняя Катенька, её повёрнутый к лунному свету профиль и под пуховым платком покатое плечо.

Прижаться бы щекой к плечу и навсегда успокоиться!

«Разве нельзя жить с Катей, как брат, влюблённый и нежный?

Но захочет ли она такой любви?

Она уже чувствует, что — женщина. Конечно, она должна испытать это.

Пусть узнает счастье, острое, мгновенное.

Забыться с нею на день, на неделю! И уехать навсегда.

И на всю жизнь останется сладкая грусть, что держал в руках драгоценное сокровище, счастье и сам отказался от него.

Это посильнее всего. Это перетянет.

Сладко грустить до слёз! Как хорошо!

Вчера ведь так и кинулась, протянула руки. Зацеловать бы — надо, ах, боже мой, боже мой…

Рассказал ей пошлейшую гадость… Зачем?

Она не поймёт… Не примет!»

Алексей Петрович провёл по лицу ладонью, встал от рояля, лёг навзничь на тёплый от солнца диван и закинул руки за голову.

В дверь в это время осторожно постучался лакей — доложил, что кушать подано.

— Убирайся, — сказал Алексей Петрович.

Но мысли уже прервались, и, досадуя, он сошёл вниз, в зал с колоннами, где был накрыт стол, мельком взглянул на лакея, — он стоял почтительно, с каменным лицом, — поморщился (ещё бродил у него тошнотворный вчерашний хмель) и, заложив руки за спину, остановился у холодноватой колонны.

За стеклянной дверью, за верхушками елей садилось огромное солнце.

Печально и ласково ворковал дикий голубь.

Листья осины принимались шелестеть, вертясь на стеблях, и затихали.

Всё было здесь древнее, вековечное, всё повторялось снова.

«Я изменюсь, — думал Алексей Петрович. — Я полюблю её на всю жизнь. Я люблю её до слёз. Милая, милая, милая… Катя смирит меня. Господи, дай мне быть верным, как все. Отними у меня беспокойство, сделай так, чтобы не было яду в моих мыслях. Пусть я всю жизнь просижу около неё. Забуду, забуду всё… Только любить… Ведь есть же у меня святое… Вот? Саша — пусть та отвечает. Сашу можно замучить, бросить! Она кроткая: сгорит и ещё благословит, помирая».

Алексей Петрович сунул руку за жилет, точно удерживая сердце, — до того билось оно всё сильнее, пока не защемило.

Он крепче прислонился к колонне. На лбу проступил пот.

Алексей Петрович подумал: «Надо бы брому», шагнул к широкому креслу и опустился в него, обессиленный припадком чересчур замотанного сердца.
                                                                                                              — из романа Алексея Николаевича Толстого - «Хромой барин»
______________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Рояль был в виде лиры, палисандровый - Относящийся к палисандру — ценной твёрдой древесине некоторых тропических деревьев.

С тобой вдвоём закрыв глаза

Прошу тебя… закрой глаза…
Представь… что за окошком ночь…
Льёт ливень… молния… гроза…
Все мысли… улетели прочь…
Представь… что мы сидим вдвоём…
Вдвоём… и нету никого…
Горит свеча… накрытый стол…
Мы говорим… и пьём вино…
Представь… я подошла к тебе…
Слегка… дотронулась рукой…
А ты… прижал меня к себе…
И прошептал… побудь со мной…
Представь… я обняла тебя…
И села на твои колени…
Своею ласкаю… пленя…
Чуть - чуть оттягиваю… время…

                                                                 Прошу тебя (отрывок )
                                                                      Автор: Марина Волк

Часть III. 9 сентября. ( Фрагмент )

Куда уходят мёртвые? Откуда приходят живые?

И, опять - таки думая очень длинно, увидел всех, и мёртвых, и живых, и будущих, всё их необыкновенное множество, проносящееся подобно видениям, летящее вместе с облаками под луною, вместе с солнечными лучами, дождём, вместе с ветром и рекою.

И понял — теперь не знаю почему, — что я бессмертен совершенно, даже до смешного: Петербург может тысячу раз провалиться, а я всё буду жив.

Это было уже на Троицком мосту, как раз на том месте, которое заранее я наметил себе для прыжка в воду; но тут мне стало так глупо самоубийство, что спокойнейшим образом я вместо себя кинул в воду обе гирьки, даже не всплескнувшие при падении.

И опять длинно о чём-то думал, глядя на приходящую с верховьев воду, озарявшуюся фонарями.

Потом глядел на тёмное бесконечное небо и опять что-то думал… не могу припомнить, что, но всё очень ясное и огромное, точно был я в эту минуту настоящим мудрецом, который видит всю вселенную и всё понимает.

Сзади меня, по мосту, прошумело несколько автомобилей, и тут я нечто уразумел; повернувшись, долго ждал ещё автомобиля и обрадовался, когда за склоном моста показались два ярких электрических огня.

Пронёсся и дал гудок.

И вдруг я — смирился.

Не могу иначе как смирением назвать чувство, которое вместе с холодом от реки лёгким ознобом проникло в меня… нет, не знаю, как это случилось, но от самых вершин мудрости и понимания, на которых я только что был, я внезапно спустился в такой трепет, в такое чувство малости своей и страха, что пальцы мои в кармане сразу высохли, застыли и согнулись, как птичьи лапы.

«Струсил!» — подумал я, чувствуя жестокий страх перед смертью, которую готовил себе, и забывая, что гирьки я бросил раньше, и от самоубийства отказался раньше, нежели почувствовал страх.

Теперь я думаю, что и струсь я по-настоящему, по самому обыкновенному, то и в этом не было большой беды, но тогда мой страх показался мне ужасным.

Где моя мудрость и длинные мысли?

Стою на мосту, даже на воду не решаюсь опустить глаза и трясусь, форменно трясусь, зубами ляскаю.

А в это же время и какую-то попытку делаю, сам в отчаянии, а сам телом измеряю и щупаю высоту перил.

«Сейчас брошусь!» — думаю в отчаянии и слышу, как пальцы на ноге легки и ничем крепким не прикреплены к панели, сейчас от неё отделятся, сейчас…

И вот здесь-то, испытывая этот ужас неописуемый, я вспомнил так ярко, будто солнце взошло, — как мы тогда, в начале войны, бежали на телеге из Шувалова, и Лидочку мою, и цветочки, которые сорвал я ей около дороги, и тогдашний необъяснимый страх мой… так вот чего я боялся тогда!

Так вот что предчувствовала и знала моя душа!

Так вот отчего и цветочки, и поспешность наша, и боязнь оглянуться, и стремление уйти подальше, скрыться, найти какой-то свой дом на земле… знала душа, что ей готовится, и трепетала в слабом человеческом теле!

— Боже мой! Так это всё война! Война! — подумал я и сразу увидел всю войну, какая она ужасная, какая гибельная.

Забыл, что я в Петербурге, забыл, что стою на мосту, всё забыл окружающее — и вижу только войну, всю её.

Нет, нельзя передать и этого, нельзя передать ни этого нового страха, ни этих внезапных слёз, которые полились у меня из глаз — и вот все льются, всё льются, до сих пор льются.

К счастью, какой-то прохожий обратил на меня внимание, прошёл было мимо, но вернулся и что-то сказал мне.

Близко, как в зеркале, увидел я его незнакомое и почему-то страшное лицо и страшные глаза — отшатнулся от него, что-то крикнув, и поспешно, почти бегом, зашагал с моста, к Сашеньке.

                                                                                                                              — из повести Леонида Николаевича Андреева - «Иго войны»