Большое движение жизни ( © )

Завалился на него
забор
от набега ветерка
шального…
И вот с этих
самых горьких пор
надо навещать
его, больного…

Увезли соседи
на санях
среди лета
по шёлковой травке…
По пути - и
бабу на сносях,
прихватили;
всё стонала
при отправке.

Вот такая суета
- вся жизнь.
Пахотой тяжёлой,
загнанная в угол…
Эх, родная,
ты уж - до конца
держись!
Без тебя не обойтись
твому супругу…

                                           Вся жизнь на лице (отрывок)
                                               Автор: Софья Хрусталёва

Наконец он нашёл калошу и сунул ногу в её настылое нутро.

Его удивило, почему никто не выходит из машины.

Маленькая, низкая, будто затаившаяся, глядела она на Болотова слеповатыми щёлочками подфарников.

Когда Болотов приблизился, машина осветилась изнутри, послышался смех, и за лобовым стеклом возникло неожиданное и оттого особенно милое лицо Олежки.

Там был ещё кто-то, но Болотов видел лишь это лицо с пятнистым юношеским румянцем, с огромными нежными и весёлыми глазами.

И тогда он выпятил брюхо, засунул большие пальцы под наборный ремешок и тонким бабьим голосом пропел:

— Твоя моя бах - бах приехала делать?

Снова послышался смех, радостный, лёгкий, беззаботный Олежкин смех.

Болотов многие годы промышлял охотой на сайгаков в астраханских степях и там научился тонкости степного разговора.

Олежка, и вообще-то смешливый, заходился восторгом, когда Болотов начинал ломать язык «под степняка».

Всё ещё смеясь, Олежка вылез из машины. Они обнялись и поцеловались.

— Как отец? — спросил Болотов.
— Инвалид всесоюзного значения!

— Олежка опять засмеялся, а у Болотова похолодело в лопатках.

— Правда, что ль?
— Так он совсем ног лишился, а сейчас уж и с постели не встаёт.

Болотов знал о тяжёлой болезни Олежкиного отца, но был уверен, что Иван Шаронов осилит болезнь, как осиливал все трудности и невзгоды своей большой, сложной жизни.

Когда минувшей весной московские охотники принесли известие, что Шаронову не выкарабкаться, Болотов лишь высокомерно усмехнулся.

Он не верил, будто есть на свете что-то неподвластное воле Шаронова, который и при Сталине позволял себе роскошь иметь характер.

— А как он? — тихо спросил Болотов.
— Старик? Молодцом!.. Шлёт приветы.

Спутники Олежки вышли из машины: высокая девушка с копной странно мерцающих тёмных волос и очкарик Олежкиных лет, но такой серьёзный, сосредоточенный, умственный, что Болотов слегка оробел.

— Знакомьтесь, — сказал Олежка. — Здешний командир и бог охоты Николай Петрович Болотов… Это Вадя Зеленцов, наш самый вумный теоретик… А это…

— Олежка повернулся к девушке и засмеялся своим лёгким, счастливым смехом. — Наденька, моя жена.

— Ты женился? — вскричал Болотов. — Вот разодолжил! Поздравляю, поздравляю!..

— Он обеими ручищами встряхнул Олежкину руку и как-то невольно посунулся к Наде.

Он и сам не знал, хотел ли он поцеловать Олежкину жену, или просто коснуться её драгоценно мерцающей головы, или оставить своё безотчётное движение незавершённым, но она испуганно шарахнулась от него.

Олежка расхохотался:

— Ну чего ты?.. Он не кусается.
— Это я только снаружи так страшен.

Болотов не обиделся, но огорчился.

Жизнь оставила приметные следы на его большом, от веку загорелом лице.

В гражданскую он переболел оспой, изрябившей ему нос и щеки; за плохо сросшейся верхней губой сверкал стальной ряд, зубы ему выбили прикладом в рукопашном бою под Ельней, от левой, будто сломанной брови через висок на челюсть змеился белый сборчатый шрам, след медвежьей лапы.

Это были знаки войны и охоты, ничего отталкивающего не было в сильном мужском лице Болотова.

Обычно ему и самому так казалось, а сейчас он подумал: «Видно, к старости я становлюсь страхолюден».

Но даже это печальное заключение не могло омрачить его доброй умилённости.

— Отец, поди, не нарадуется? — сказал он Олежке.

Тот смеющимися глазами поглядел на жену, потом на приятеля.

— Как вы думаете, сильно счастлив мой пахан, что у нас с Надей так здорово получилось?
— Ну, хватит! — с лёгкой досадой сказала Надя.

Приятель поправил очки и деловито - язвительно спросил:

— Может быть, начнём выгружаться, Олег Иваныч?

Они потратили на выгрузку и устройство больше времени, чем требовалось, из-за услужливой бестолочи Болотова.

Он хватал вещи приезжих, тащил на террасу главного корпуса, но, сообразив, что большое помещение не протопить, волок к подсобному корпусу;

по пути решал, что молодожёнам удобнее всего будет у него, снова менял направление, а после решительного сопротивления Олежки опять сворачивал к маленькому, наособь стоящему коттеджу.

За комической смятенностью Болотова скрывалось высокое волнение.

Безнадёжная болезнь старика Шаронова и Олежкина женитьба соединились для него в единый клуб, словно так, и только так должно быть по справедливому и большому движению жизни.

Иван Шаронов уходил, но он сумел о дотянуть до Олежкиной зрелости, теперь он знал, та что оставляет не зелёного юнца, а мужа, и не прекратится в мире хорошая шароновская кровь…

                                                                                                                          -- из расскааз Юрия Марковича Нагибина - «Олежка женился»

Всё .. да по санаториям

Кто-то руку набивает, кто-то – шишки.
Этот делает капканы, тот – скворечники.
Кто-то высоты боится, кто-то – мышки.
Тот – к святым причислен будет, этот – к грешникам.

В дурака играют с нами наши судьбы,
Всякий раз на плечи нам погоны вешают.
С барабанной дробью праздничные трубы
По законам судьбоносным перемешивают.

Не водители мы судеб, – пассажиры.
Не хозяева судьбы, не повелители.
Поговорку «не до жиру – быть бы живу»
На свою судьбу примерить не хотите ли?

Вот и «Витязь на распутье» усомнился,
Не на шутку о судьбе своей задумался.
Слава Богу, что читать хоть научился.
Вдруг судьбину объегорить и получится.

                                                                                        Разные судьбы
                                                                  Автор: Токарев Геннадий Николаевич

3 ( Фрагмент )

Нонна Павловна обняла сестру и тоже заплакала.

— Ну вот, — повторил Овчинников, поглядев на сестёр, вынул чемодан из брички, поставил его на крыльцо и, ничего больше не сказав, уехал.
— Ему на работу надо, — как бы извинилась за мужа Даша, вытирая слёзы коричневой рукой.

А Нонна Павловна вытянула из-за выреза на груди маленький, с кружевами, носовой платочек и, приложив его сперва к своим глазам, стала вытирать глаза сестры.

Потом они вошли в дом, пахнущий свежеоструганным деревом, недавно вымытыми полами и нагретой известью, золой и глиной от протопленной русской печи.

И хотя дома этого раньше не было, на Нонну Павловну вдруг от всех его стен пахнуло таким родным, давно знакомым духом, что слёзы снова выкатились из глаз и повисли на её красивых ресницах.

— Даша, милая, — проговорила она потрясённо, — да это что же с тобой?
— Что со мной, что со мной? — скороговоркой, будто испугавшись, спросила Даша.

— Да ты какая-то, я не понимаю, старенькая, что ли, сделалась. А ведь ты моложе меня...
— Моложе, моложе, — подтвердила Даша. — На три года почти что моложе. Но вот видишь, ребятишки, заботы. .. А ты-то, Настенька, какая ещё красавица! Любоваться только можно...

Нонна Павловна искоса взглянула на себя в большое зеркало, вделанное в дверцу платяного шкафа, и, поправив волосы мизинцем, спросила:

— Живёте-то вы как?
— Живём ничего. — Даша стала накрывать стол скатертью. — Можно даже сказать, неплохо сейчас живём. Лучше живём, чем раньше. Чуток лучше.
— С мужем-то у тебя всё хорошо?

Нонна Павловна спросила это, как обыкновенно спрашивают не только сёстры, но и просто подруги.

В вопросе этом не было ничего удивительного.

Но Даша вдруг насторожилась и, держа тарелку на весу, спросила:

— Это в каком же смысле?
— Ну, не обижает он тебя?

— А зачем же ему меня обижать? Я тоже работаю...
— Все работают, — сказала Нонна Павловна. — Но мужчины теперь чересчур гордые. Повсюду только и слышно...

А что слышно, так и не сказала.

Открыла чемодан, вынула зубной порошок в пластмассовой коробке, полотенце, мыло.

— Мне умыться надо.
— И правда, и правда! — заторопилась Даша. — А я-то, дура деревенская, хотела тебя сперва покормить...

— Я кушать не хочу, — сказала Нонна Павловна. — Я так рано не кушаю...

— Какое же рано? — Даша посмотрела на ходики. — Седьмой час.
— Для нас это рано. — Нонна Павловна перекинула полотенце через плечо.

Даша вывела её во дворик, где на столбике, под чахлой рябиной, был прибит над тазом умывальник.

Но Нонне Павловне было неудобно умываться под ним, и Даша приготовилась сливать ей из кувшина.

И, стоя с кувшином, говорила:

— У тебя, Настенька, и кожа-то на личике, я смотрю, чисто девичья — белая - белая. Будто тебя молоком мыли. Не стареешь ты нисколько. Только в теле раздалась немножко. И вправду ты моложе меня...

Даша произносила эти слова без тени зависти.

И зачем завидовать?

Раньше, в юности, Настя имела преимущество перед сестрой оттого, что была старше: за Настей уже ухаживали парни, Филимон ухаживал, когда Даша ещё считалась девочкой.

А теперь опять же Настя в превосходстве оттого, что выглядит моложе младшей сестры.

Значит, Настя, надо думать, счастливее Даши, значит, такая неодинаковая у них судьба.

Интересно, однако, узнать, как это смогла уберечь себя Настя от губительного действия времени?

Ведь время-то было нелёгкое, для всех нелёгкое.

Сколько всего пережито было за двадцать с лишним лет, пока не виделись сёстры!

Взять хотя бы одну войну.

Сколько жизней, сколько здоровья унесла война! Сколько всего хорошего сгублено, порушено!

А были ведь и другие переживания и другие заботы, сосавшие сердце, сушившие тело.

Как же это Настя-то не уходилась от всего этого?

Вот она стянула через голову лёгкое, воздушное платье в крупных цветах.

Теперь хорошо видно и алебастрово - белую её шею, без единой морщинки, и плечи гладкие, как у статуи, и нежную, полную грудь в затейливом лифе.

Или, может быть, она хорошо отдохнула от всего пережитого и снова набралась и сил и свежести в каком - нибудь санатории?

Всё это хотелось Даше выспросить, выведать у сестры.

И, сливая воду из кувшина, она начала было расспросы, когда в воротах появилась маленькая девочка и, как взрослая, придирчиво заговорила:

— Вы что же, тётка Даша! Где же вы? Ведь народ собрался...
— Ой, и вправду, что же это я! — Даша поставила кувшин на табуретку. — Ой, и вправду, мне ведь надо бежать!.....

                                                                                                                                                                   -- из  рассказа Павла Нилина - «Жучка»

( кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 )