Дарование

Если вы читали у Брет - Гарта (*), как какие - то малопутящие люди в американской пустыне были со скуки заинтересованы рождением ребёнка совершенно постороннею им женщиною, то вы не станете удивляться, что мы, офицеры, кутилы и тоже беспутники, все внимательно занялись тем, что Бог дарует дитя нашей молоденькой полковнице.

                                                                                                                                       -- Лесков Н. С. «Интересные мужчины»  (Цитата)

Музыкальное поздравление С рождением ребёнка! или с Днём рождения для детей!

Какое таинство - Рождение ребёнка,
Явление на свет родного существа!
Так радостно его закутывать в пелёнки,
И чувствовать прилив любви и торжества!

Теперь, когда себя ты мамой ощущаешь,
Малютки… пусть растёт большой на радость всем…
И запах молока взволнованно вдыхаешь,
Который заменить нельзя уже ничем…

И пусть ночей бессонных мучает усталость,
Но драгоценней счастья в мире не найти,
Когда младенец вдруг тебе заулыбался,
И слово мама сам сумел произнести!

Ты держишь на руках ребёнка, как Мадонна,
Невидимая нить связала на века.
И чувства у двоих так схожи, так бездонны…
Защиты нет сильней, чем мамина рука!

                                                                       Какое таинство — рождение ребёнка
                                                                                    Поэт: Лена Гершман
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Если вы читали у Брет - Гарта - Брет Гарт (настоящее имя — Фрэнсис Брет Гарт) — американский прозаик и поэт. С 16 лет самостоятельно зарабатывал на жизнь. С 1854 года жил в Калифорнии, где работал золотоискателем, наборщиком, репортёром. В 1878 году уехал в Европу, служил торговым агентом в Германии, затем консулом в Шотландии. Первые литературные опыты — журналистские скетчи (1857). Профессионально писательской деятельностью занялся, будучи редактором журнала «Californian». Известность принесли повесть «Счастье ревущего стана» (1868) и цикл так называемых калифорнийских рассказов (1857 – 1871, опубл. в 1887). Они изображают романтичный и жестокий мир людей, живущих в эпоху освоения свободных земель на Западе США: переселенцев, старателей золотых приисков. Писатель мастерски воспроизводит местный колорит и диалект, его произведения полны юмора, включают фольклорные элементы. В позднем творчестве Гарт обращается к исторической тематике: повесть «Тэнкфул Блоссом» (1877) — о войне за независимость, роман «Кларенс» (1895) — о Гражданской войне в США.

Когда проходит тридцать лет

Такая вот мать, за которую стыдно!
Такая вот удел - беспросветность одна!
Сплошная кромешность - просвета не видно!
Наверное, всё - таки, мама больна...

                                                                          Я стыжусь матери (Отрывок)
                                                                            Автор: Богдан Филатов 7

(текст опубликованный ниже прошёл небольшую редакцию)

-  Боже, упаси такого, как ты, - закричала она на своего чахлого и замученного сына. – Сколько тебе нужно объяснять?

Он ходил из комнаты в комнату и томно впитывал её проклятия и бескрайние нотации. А, ведь, ему не хотелось ругаться с ней. Совсем.
Никогда. Как и с окружающими людьми: близкими, далёкими, знакомыми и друзьями.

Отчего - то изо дня в день он старался уйти подальше от каждодневных проблем и посидеть в тишине на старом чердаке. Но мать никогда не выпускала его из виду.

- Я же хочу лучшего для тебя! – вновь разразилась криком она. – Мне без разницы, что ты думаешь об этом. Более того, я твоя мать и ты должен иметь ко мне уважение!

Он терпел. Действительно терпел. Как терпят здравомыслящие люди.

- Нет! Ты не уйдёшь от ответа! Говори!

Но он не хотел, до боли в груди не желал говорить. По всей видимости, он по - настоящему любит свою мать, и будь она хоть немного спокойнее – всё было бы замечательно. По крайней мере, он так думал.

- Мам, отстань от меня, - наконец не стерпел он, будто лопнул как резиновый шарик от острого предмета. – Мне это не нужно, я не хочу.

Но она. Она – родная мать, давшая ему жизнь – и не думала успокаиваться. А зачем? Все свои действия она всегда считала правильными и мудрыми, но совсем забывала о многих других вещах.

Отец стоял в стороне и молча наблюдал за происходящим. Его она давно сломала, прогнула под собственные мнения, взгляды, решения и громко наплевала на его существование.

Он прекрасно знал, что следующим по списку должен был быть он, а значит теперь, после всего набора криков и оскорблений, его ночь пройдёт не по прекрасному плану.. 

Быть может, он и любил её. За тридцать - то лет совместной жизни. Говорят, любовь столько не живёт. Но только не для него. Только не в том мире, где он проводил свои задумчивые вечера под свежую газетку или старую книгу из давно прочитанной библиотеки.

А сколько просьбы было в глазах сына! «Пожалуйста! Не говори ей ничего! Прошу тебя! Умоляю!»

- Ты без нас и дня не проживёшь! Ты бестолковый! Делать ничего и никогда не хочешь! – засияла, зашумела новая кавалькада изумительных оскорблений и унижений.

И теперь он уже смотрел на неё. Прямо в её безумные глаза и не видел ничего кроме крайнего безумия. А ведь он ей говорил, что «пора бы сходить к психологу», поинтересоваться о своём здоровье, сделать пару тестов, рассказать о своей жизни и немного, хоть немного, прислушаться к словам специалиста.

Да и пусть, он был бы неправ. Хоть тысячу, миллионы, и многое другое количество раз неправ, но у него не было бы и тени сомнения, что у неё всё в порядке с внутренним миром. Что она, наконец - таки, сама с собой дружит, а не с безумными идеями, приходящими к ней изо дня в день!

Парень сел на декоративный стул посреди кухни и вновь взглянул на неё. Безумные глаза прожигали его нутро ужасом и тревогой. Могла ли она сотворить с ним, что ей заблагорассудится, и выйти за пределы своих обыденных угроз.

Театр абсурда играл свою пьесу, а ему становилось всё тяжелее. От стыда за собственную мать он стал прикрывать лицо ладонью, шедшей ровной полоской будто продолжение локтя, погрязшего в лакированном подлокотнике. Лицо горело от ужаса и непонимания. А отец молчал, снова и снова он наблюдал за безумным спектаклем.

- Прости, мам, но мне нужно уйти… - будто из последних сил проговорил он.

Лицо матери исказилось в злобе. Будучи всегда бледным, оно покраснело как созревший помидор и готово было взорваться от напирающей внутренней желчи.

- Ты! – крикнула она и вдруг, будто задохнувшись, замерла.

Мать села на другом конце стола и погрузилась в мысли, то и дело прикусывая губу. О чём думала она? Никто не мог знать наверняка. С ней часто такое бывало и часто приводило всю семью в исступление. Было странно наблюдать за диктатором в спокойное время.

Помолчав с минуту, она бросила взгляд на сына и тихо встала, не сводя с него глаз. Это был её любимый ход, давить на человека взглядом, когда не получалось докричаться. Но и он теперь тоже не сработал.

Сынок вырос, окончил школу, закончил университет и теперь совсем её не слушал. А все эти взгляды и крики были лишь лёгкой памятью о годах тоталитарного режима в стенах родного дома.

Быть может и стоило слушать мать. Но для чего? Для удовлетворения её потребности во всём быть главной, во всё засовывать свой нос, копаться в чужих жизнях?

Ведь таким образом она потеряла многих подруг и родственников, не сумевших найти с ней банальный компромисс. А теперь она теряла и родного сына. Доброго отзывчивого парня, способного на многие свершения, но останавливаемого одной из двух главных женщин в его жизни.

Ссора была до безумия странной и не менее странной была её причина – матери категорически не нравилась его девушка. Да, конечно, она была не без изъянов, но вроде бы мать всех и всегда учили быть вежливыми и толерантными к чужим недостаткам, а теперь она стояла сейчас перед ним и зло глядела.

- Уходи! И вещи все забери, неблагодарный! – после столь длинного молчания проговорила она и, разрыдавшись, ушла в свою комнату.
- Прости, пап, - бросил он отцу.

Отец поколебался мгновение и, не меняя лица, бросил в ответ:

- Давно пора…

                                                                                                                          Мегера (из цикла рассказов "Глазами Бога") Отрывок
                                                                                                                              Источник Дзен канал «Заметки о долгом пути»

Живущая на лучшем берегу

О как понять таинственный язык
Зверей и птиц, и этих женщин странных?
Ещё трудней, чем тексты песен иностранных.
О как понять таинственный язык?

                                                                                     Таинственный язык (Отрывок)
                                                                                         Автор: Валерий Гвоздей

С этими воспоминаниями она простояла довольно долго, так как солнце уже стало опускаться к горизонту. 

Она уже собралась возвращаться в дом, как услышала тихий всплеск воды и повернувшись увидела в нескольких метрах от берега огромную морду касатки.

Она уставилась на неё осмысленным взглядом, изредка прикрывая их и опуская морду в воду. Затем вновь её голова показывалась над водой.

Наверное, моя красная куртка её привлекла – подумала девушка. Что - то у них есть общее с быками.

Она вернулась в дом и включила телевизор, который так нелепо смотрелся в этом тихом уголке живой природы.

Опять с экрана пахнуло происшествиями и кризисными явлениями.

Она выдернула вилку из сети и про себя подумала - Как просто, раз и все проблемы остались в этом ящике, а она здесь в полной тишине, предоставлена самой себе.

Воздух был настолько пьянящим, что она тут же провалилась в сон и открыла глаза только утром.

Солнце уже было высоко и успело нагреть, остывшую за ночь землю. Взяв недочитанный роман и складной стульчик и пошла на берег.

Не успела она присесть и открыть книгу, как на воде послышался знакомый всплеск воды и подняв глаза она опять увидела морду касатки.

- Что ей от меня надо?  – вслух проговорила она. Мне, что уйти отсюда?

В ответ она услышала жалобный свист.

- Не хочешь, чтобы я уходила?

В ответ уже радостный не то свист, не то писк.

Она присела на камень и стала наблюдать за касаткой. Та продолжала смотреть на неё немигающим, но очень дружелюбным взглядом.

Девушка встала и медленно подошла к кромке воды.

У самого берега глубина была приличная, и ей стало немного страшновато. Вода была чистой, но казалось тёмной.

Когда девушка подошла, касатка скрылась под водой и через секунду её морда вынырнула у самых ног девушки. Она даже испугаться не успела и стояла как вкопанная.

А касатка тем временем смотрела на девушку и издавала жалобный свист.

- Ты разговариваешь со мной – выйдя из оцепенения, спросила девушка.

Она присела на корточки и протянула руку к воде.

Касатка нежно коснулась кончиком своего носа руки девушки. Кожа у касатки была прохладной, но от неё исходило какое - то тепло, которое проникло в самое сердце девушки.

- Сейчас, подожди меня, я приду.

Девушка встала и побежала в дом. Там была свежая рыба, которую ей продали местные рыбаки.

Когда она вернулась, касатка была в том же месте.

- Вот, держи – девушка протянула касатке довольно крупную рыбину.

Касатка взяла рыбу и скрылась под водой. Через пару минут она вновь появилась.

- Что, тебе ещё хочется?

В ответ касатка замотала головой, то ли выражая согласие, то ли протест.

Девушка протянула руку и погладила касатку. Та, видимо от удовольствия, прикрыла глаза.

- Ты что там делаешь? – послышался знакомый голос от дома. Я приехал, а тебя нет, что я должен был подумать?

Девушка встала и увидела своего друга.

- Ты уже приехал, так быстро. – Иди скорее сюда, я тебя кое с кем познакомлю.

Когда парень подошёл, касатка уже скрылась под водой.

- И с кем ты меня хотела познакомить? – целуя девушку спросил парень. – У меня появились конкуренты? Я с ними быстро разберусь!
- Я тебя хотела познакомить с настоящей касаткой, мы с ней уже успели подружиться.
- С касаткой? Ты знаешь как это опасно! Она может утащить в воду, и глазом не успеешь моргнуть. – Это же кит - убийца! – Они очень хитрые, выманивают добычу, а потом раз и всё.

Пообещай мне, что больше без меня не будешь ходить на берег.

- Если бы она хотела меня утащить, то уже бы утащила и ты застал бы на берегу только вот этот стульчик и недочитанную мной книгу. Обещаю ходить сюда с тобой вместе.
- Пойдём скорее в дом, я тебе привёз продукты, ты наверное проголодалась тут без меня.
- Без тебя у меня и аппетита не было. С удовольствием сейчас съела бы что - нибудь.

Несколько дней подряд они приходили на берег, но касатка так и не появилась.

В день отъезда она рано утром пошла к морю одна, пока её парень спал. Не успела она подойти к берегу как из воды показалась знакомая морда.

Девушка подошла и как в прошлый раз погладила её.

- Почему ты выбрала меня? Чем я тебя привлекла? – Может ты мне хочешь что - то сказать, но не можешь?

Касатка издала тихий свист и скрылась под водой. 

Через мгновенье она опять вынырнула и открыла пасть. На зубах у неё висел  браслет, похожий на тот, который она уронила, много лет назад катаясь с отцом на лодке. Она смотрела на касатку, а та всем своим видом давала понять, чтобы девушка взяла браслет.

Наконец девушка протянула руку и взяла браслет.  Она узнала его, это был её браслет. Но как касатка его нашла и откуда она знала, что это мой браслет.

- Откуда он у тебя? – Как ты догадалась что он мой? Ты видела, как мы катались на лодке,  и видела, что я уронила его? Ты меня запомнила и теперь узнала. Но, ведь я же тогда была ещё совсем девчонкой?

Касатка смотрела на неё таким взглядом, что у девушки возникло такое странное чувство, что она знает этот взгляд. Взгляд любящий, заботливый и понимающий.

Так они смотрели друг на друга ещё несколько минут, но потом вдруг касатка скрылась под водой.

- О чём вы с ней говорили – спросил парень, который появился за её спиной.
- Ни о чём, просто смотрели друг на друга. – Смотри, что она принесла мне – девушка протянула парню браслет.
- Ого! – парень взял браслет в руку и стал разглядывать. – Может это тот самый браслет, про который ты мне рассказывала?
- Да, это именно тот браслет, который я уронила в ста метрах от этого берега. Я его узнала по гравировке, смотри вот тут написано «… с любовью от родителей»
- Но, это невероятно! Кому рассказать – не поверят. Это не поддаётся никаким объяснениям. Как рыба могла найти браслет и вернуть его хозяину через много лет!
- Я сама ничего понять не могу, но у меня в голову приходят мысли о том, что … - девушка замолчала.
- О чём?
- Да ладно, потом расскажу, пошли в дом.

                                                                                                                                                                     Касатка (Отрывок)
                                                                                                                                                                   Автор: Антуан Делар

Просто муж. Просто дети. Просто семья.

Девушка, ищи не сказочного богатого принца на белой иномарке, а своего
работягу Ваню, который вкалывает на стройке и не помнит себя от усталости,
от него ты родила мальчика и девочку, они похожи на него, пусть он бурчит
иногда, может выпить, но он тебя любит, пусть он не пишет стихи и не может
красиво объясниться в Любви, но он честный человек, на его руках мозоли от работы,
потому что он думает о ВАС, о тебе и ВАШИХ малышах, а принц развлечётся
с тобой, а потом выкинет на помойку, принцы ждут богатых принцесс, а бедные
домохозяйки  им не на долго. ПОсмотри, как твой муж с обожанием смотрит на своего
ребёнка, а другому мужику он не нужен. НЕ родной он ему и его деньги не помогут
твоему ребёнку, потому что чужой дядя не дал ему жизни. Старайся
не критиковать и унижать своего мужа, а похвали его. Скажи, что он помолодел
когда он побреется, что его запах самый приятый, что он чистюля и когда он помоется
его "сороки украдут" так он блестит от чистоты. Лучше промолчи, чем обидеть его,
ты сама не идеальная, не дай уйти ему, потому что с ним ты согреваешься
холодной зимой и ты не одинока!

                                                                                                                                                             ТВОЙ МУЖ - работяга
                                                                                                                                                           Автор: Мария Кисель

В последнее время Марийка чувствовала себя совсем хорошо.

Этот токсикоз совсем перестал мучить её, по утрам она уже не стояла на коленках перед ванной, боясь, что не успеет добежать и её стошнит прямо в комнате.

Конечно, если муж Серёжка был дома, то не разрешал ей бегать в ванную, а приносил тазик и ставил рядом с диваном.

- Будто я не видел никогда, как человека выворачивает наизнанку, - ворчал он. – Подумаешь, цаца! Стесняется собственного мужа! Или ты доченьку свою стесняешься? Так это ей надо стесняться, что мамочку довела до состояния «кожа да кости»! Только чай и разрешает пить, да и то без сахара.

Потом строго предупреждал:

- Ещё раз увижу, как в ванную комнату бежишь, выпорю! Марийка устало кивала головой, соглашаясь: только бы прекратилась эта гадкая тошнота. И вот теперь – свобода! Счастье! Воля!

Не прошло и недели, как дочурка запросилась тоже на волю. Наверное, с мамочкой её волю хотела разделить. Вызывалась скорая.

- Преждевременные роды! – вопил в трубку телефона   новоявленный папаша.

Приезжала скорая, а дочурка уже раздумала рождаться и успокаивалась в мамином животике, где ей было комфортно и безопасно.

Медики уговаривали Марийку лечь в больницу, но она, глотнувшая свободы по принципу «есть, что хочу», никак не соглашалась сесть на диету в больничной столовой.

Тем более, что приехала свекровь, и закармливала вечно голодную сноху такими вкусными блюдами, что Марийке не хотелось выходить из-за стола, вернее, даже не ей, а её бедной дочке, которая тоже наголодалась, пока мама не могла есть.

Эти ложные роды длились целую неделю, пока, наконец, дочка решилась появиться на свет.

В этот раз Марийка без возражений легла на носилки и поехала в роддом.

Сергей, усталый после тяжёлой работы, поехал сопровождать своих дорогих девочек, не слушая ни Марийки, ни матери, которые советовали ему отдохнуть, а уж потом приехать в роддом.

Может, придётся ждать всю ночь, когда дочурке захочется появиться на свет.

Однако в роддоме Марийку сразу же положили на каталку и повезли в родовую палату.

Сергей хотел тоже прорваться туда, но его не пустили, поэтому он маялся у двери, прислушиваясь, не раздастся ли крик его долгожданной дочки.

Наконец, он его услышал, шумно вздохнул и, успокаиваясь, сел на скамейку.

Но вдруг из палаты выскочила медсестра и, теряя тапки, понеслась в кабинет врача.

Тот, появившись из двери, что-то крикнул постовой медсестре и понёсся в родовую.

Раздался шум, и мимо Сергея пронеслись ещё два медика, застёгивая на ходу халаты.

Сергей заволновался и схватил за халат медсестру:

- Что случилось?
- Не мешайте, папаша! – рявкнула она и заскочила в палату. Сергей забегал по коридору.

В родовой палате уже шумели, не соблюдая положенной тишины.

Сергей приоткрыл дверь и воткнул голову в проём. Кто-то из медиков воскликнул:

- Она опять рожает!

- Это что, двойня! – дошло до Сергея.
- Как хорошо! Вот бы сыночек и дочка! Сергей успокоился и сел, счастливый, на скамейку.

- У вас двойня, папаша! – выглянула из двери медсестра. Сергей мечтательно прикрыл глаза:
- Друзья обзавидуются! Сразу сынок и дочка. А потом снова заволновался:

- А с чего я решил, что там сынок и дочка, я же ещё не узнал пол ребятишек? Чуть посидел и, успокоившись, подумал:
- А ладно, не всё ли равно! Правда, с девчонками труднее будет. Попробуй выдать замуж сразу двоих.

Тут снова выглянула медсестра и громко сказала:

- Папаша, у вас – тройня! И все девочки.
- Что? – воскликнул, вскочив, Сергей. – Трое девчонок! И, резко побледнев, потерял сознание.
- Какие папаши нежные пошли! – схватив нашатырь, проворчала медсестра и кинулась приводить в чувство Сергея.

А в палате врачи впали в шок. Роженица снова рожала. Родился мальчишка.

- Наконец –то, парень! – засмеялся врач и скомандовал медсестре.

- Иди обрадуй отца. Только сообщи как - нибудь бережно, а то теперь от радости, что и сын появился, снова грохнется в обморок. Медсестра в коридоре присела на скамейку к Сергею и участливо проговорила:

- Ну, пришёл в себя, милок! Ты бы радовался, сынок, что тебе Бог четверых детей дал…
- Как четверых? – прошептал Сергей. – Было, вроде, трое?..

- Ой, милок, я ж тебе ещё не сказала, что у тебя ещё и сынок родился. Ты только в обморок не падай, а то мы весь нашатырь на тебя изведём.

- Что ж ты скрывала, что сын… У меня три дочки и сын. Только вдумайся: четверо детей! Сразу четверо. Конечно, лучше бы двое на двое. Но что есть, то есть. Вернее, кто есть… Я так понимаю, что Бог за что-то больно сильно меня полюбил. Как же я теперь с ним расплачусь!

- А он платы не требует! – рассердилась сестра. – Помни теперь, что ты теперь многодетный отец. Сразу четверо ребятишек. Это не только счастье великое, но и огромная ответственность. Вырасти их всех хорошими людьми. Вот это и будет твоя плата Богу и своей жене.

                                                                                                                                                                      Многодетный отец
                                                                                                                                                               Автор: Людмила Белькова

(кадр из фильма «Дом, в котором я живу» 1957 )

Со смертью после атаки

Здесь, в тылу, война совсем иная, — подумал он. — На фронте каждому приходится бояться только за себя; если у кого брат в этой же роте, так и то уж много. А здесь у каждого семья, и стреляют, значит, не только в него: стреляют в одного, а отзывается у всех. Это двойная, тройная и даже десятикратная война.

                                                                                    -- Эрих Мария Ремарк Роман «Время жить и время умирать» (Цитата)

***

Вспомним своих военруков. Отрывок из фильма А.Тарковского Зеркало

Когда на смерть идут - поют, а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою - час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг, весь почернел от пыли минной.
Разрыв - и умирает друг. И значит - смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд, за мной одним идёт охота.
Ракеты просит небосвод и вмёрзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины.
Разрыв - и лейтенант хрипит, и смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать, и нас ведёт через траншеи
Окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.

                                                                                                                  Перед атакой
                                                                                                 Автор: Семён Петрович Гудзенко

( кадр из фильма «Зеркало» 1974 )

Один урок из жизни педагога

Жизнь проходит упругой походкой,
и не скажешь ей: подожди!
Из чего её плащ был соткан?
Звёзды, травы, снега, дожди...

Жизнь проходит грозою и грёзой,
исчезая в туманной мгле,
оставляя вопросы и слёзы,
и цветы на сырой земле.

                                                      Жизнь проходит...
                                  Автор: Наталия Максимовна Кравченко

насекомые какие-то странные #ai #insects #нейросеть #насекомые #macro #макросъёмка

Кабинет биологии в обычной средней общеобразовательной школе был похож на тысячи типовых школьных кабинетов, разбросанных по нашей необъятной стране.

Напротив массивного стола учителя, возвышающегося на небольшом «пьедестале» практически от одной стены кабинета до другой, стояли три ряда парт по семь штук серо - голубого цвета, подобного тому, что использовался в старых заставках киножурнала «Ералаш».

За ними, перед входом, стояли два старых скелета и одна модель человека, показывающая внутреннее строение органов и мышц в разрезе.

Их качество недвусмысленно говорило о том, что эти обитатели «выучили» не одно поколение школьников.

В центре, между ними, стояли два шкафа, битком нагроможденные не менее необходимыми для учителя вещами: черепами, гербариями, моделями насекомых и мелких животных в прозрачном пластике, моделями - аппликациями, морилками для насекомых и, конечно же, микроскопами.

На стенде пылился явно раритетный и давно не использующийся на уроках экземпляр из частной коллекции.

На самой нижней полке аккуратно в ряд были выложены муляжи частей тела внутренних органов человека.

Особенно жутковато на этом фоне смотрелась объёмная модель человеческого глаза. Уж слишком натуралистично она выглядела.

По тёмно - зелёной поверхности классной доски бегло скользила рука Павла Юрьевича – учителя биологии, заслуженного и уважаемого педагога, выучившего не одну сотню выпускников.

Правда, уважали его, в основном, только коллеги - учителя (да и то не все).

Сейчас он писал на доске тему сегодняшнего урока и слышал за спиной едва доносившиеся до его уха привычные смешки.

Ох уж этот его 7 «В».

.. Он не разбирал слов, но знал, почему Яковлева и Шупегина смеются.

Он знал, почему ВСЕ они смеются, но привык, ПОЧТИ не обращал внимания и продолжал вести урок.

– Так, – произнёс он, резко перенося опущенный взгляд с доски к журналу. – Кто расскажет мне, какую роль играют насекомые в природе?

Класс затих и зашелестел тетрадками и учебниками. Кто-то с замиранием сердца следил за движением пальца учителя по списку журнала.

– Просто толпа желающих отвечать, – поднял голову Павел Юрьевич, поправляя рукой немного скатившиеся с переносицы очки.

Оправа со временем ослабела и это движение он проделывал часто и на полном автомате. – Ну, раз никто не рвётся… Послушаем Анодину.

У двоечников ненадолго отлегло. Вера поднялась с места и быстро направилась к доске.

Все знали, что хорошистка Верочка всегда готовила биологию на отлично. Гуманитарный склад ума позволял ей с лёгкостью осваивать этот предмет. Табель омрачали только оценки по математике и геометрии.

– Насекомые составляют около 80 процентов всех животных на Земле, – начала штудированно чеканить девочка, сложив ручки по бокам. – В современной фауне их от двух до десяти миллионов, из них пока известно чуть больше миллиона. Они активно участвуют в круговороте веществ, играют большую роль в природе.

Павел Юрьевич за долгие годы своей школьной практики научился слушать учеников, не слушая их. Задавать вопросы на полном автомате.

При чём он полностью вникал в суть рассказываемого материала, и задавал именно те вопросы, которые нужно было задать тому или иному ученику.

Он сжимал в одной руке пальцы другой и смотрел на них, иногда подолгу не отрываясь.

Слушал учеников одного за другим, успевая между их словами вставить свои мысли.

Опять он начинал думать об этом.

– Спасибо, Верочка, садить, пять. Домашняя работа выполнена тоже на отлично, – произнёс преподаватель, «вернувшись» в класс.

Затем он снял очки и встал.

Если он так делал, дети знали, что сейчас учитель будет рассказывать новую тему.

Он всегда смотрел на ребят близорукими глазами.

Ученики седьмого класса ещё не понимали почему, но многие учителя, кто наблюдал за уроками Павла Юрьевича, всё прекрасно понимали.

Сегодня он затянул с опросом домашнего задания и выслушал только Веру Анодину, которая рассказывала тему целых 15 минут, поэтому времени на других в классе просто не осталось.

Нужно было ещё рассказать новую тему.

На самом деле, он просто хотел немного отвлечься от своих мыслей.

                                                                                                                                                                    Учитель биологии (отрывок)
                                                                                                                                                                       Автор: Володя Моденов

Товарищество Западного Ветра (©)

Хочу уснуть я сном осенних яблок
и ускользнуть от сутолоки кладбищ.
Хочу уснуть я сном того ребёнка,
что всё мечтал забросить сердце в море.

Не говори, что кровь жива и в мёртвых,
что просят пить истлевшие их губы.
Не повторяй,
как больно быть травою,
какой змеиный рот у новолунья.

Пускай усну нежданно,
усну на миг, на время, на столетья,
но чтобы знали все, что я не умер,
что золотые ясли — эти губы,
что я товарищ западного ветра,
что я большая тень моей слезинки.

Вы на заре лицо моё закройте,
чтоб муравьи мне глаз не застилали.
Сырой водой смочите мне подошвы,
чтоб соскользнуло жало скорпиона.

Ибо хочу уснуть я — но сном осенних яблок —
и научиться плачу, который землю смоет.
Ибо хочу остаться я в том ребёнке смутном,
который вырвать сердце хотел в открытом море.

                                                                                              Газелла о тёмной смерти
                                                                       Автор: Федерико Гарсиа Лорка. Перевод; А. Гелескула

«Своё место» ( Фрагмент )

Я отправилась за лекарствами.

Утро предвещало удушливую жару.

Аптекарь узнал меня.

На улице было чуть больше машин, чем в последний мой приезд, год назад.

Всё было совершенно таким же, как во времена моего детства, и оттого я не могла представить себе, что мой отец действительно болен.

Я купила овощей для рагу. Посетители кафе обеспокоенно спрашивали, почему не видно хозяина, отчего он ещё не встал, несмотря на прекрасную погоду.

Они находили простые объяснения его недомоганию, приводя в пример собственное самочувствие:

«Вчера в огороде было не меньше сорока градусов, я свалился бы с ног, если бы копался там столько, сколько он», или:

«В такую жару чувствуешь себя погано, я вчера ничего не ел».

Так же, как и моя мать, они, очевидно, считали, что отец заболел оттого, что вёл себя, не считаясь с возрастом, за что наказан, и впредь так делать не должен.

Отправляясь днём спать, ребёнок, проходя мимо постели больного, спросил:

«Почему мосье лёг бай - бай?»

Мать то и дело поднималась наверх, успевая между тем обслужить и покупателей.

Когда раздавался звонок у дверей, я кричала ей снизу, как когда-то: «Тут пришли!» — чтобы она спустилась в лавку.

Отец пил только воду, но его положение не ухудшилось. Вечером доктор больше о больнице не упоминал.

На другой день, когда мать или я спрашивали отца, как он себя чувствует, он с раздражением вздыхал или жаловался, что не ест уже двое суток.

Доктор ни разу не пошутил, не сказал, как обычно:

«Поперхнулся не с того конца, только и всего».

Мне кажется, что, глядя, как он спускается вниз, я всё время ждала, что он произнесёт эту или какую - нибудь другую шутку.

Вечером мать, опустив глаза, тихо проговорила: «Не знаю, что же теперь будет».

Она пока не упоминала о возможной смерти отца.

Ещё накануне мы стали с ней вместе есть, вместе заниматься ребёнком, не упоминая ни словом о болезни.

Я ответила ей: «Там видно будет».

Когда мне было лет восемнадцать, я иногда слышала от матери:

«Если с тобой приключится несчастье... ты знаешь, что тебе придётся делать».

Не было необходимости уточнять, какое несчастье она имела в виду, мы обе знали, о чём идёт речь, хотя никогда не произносили слова «забеременеть».

В ночь с пятницы на субботу дыхание отца стало тяжёлым и прерывистым.

Потом мы услышали очень сильное длительное урчанье, не похожее на дыхание.

Оно было ужасно — мы не понимали, идёт ли оно из лёгких или из кишечника, казалось, всё внутри сообщается между собой.

Доктор ввёл ему транквилизатор.

Отец успокоился.

После обеда я укладывала в шкаф выглаженное бельё.

Из любопытства я вынула оттуда кусок розового тика (*), развернув его на краю постели.

Отец приподнялся взглянуть, что я делаю, и сказал незнакомым голосом:

«Это чтобы обтянуть твой матрац, наш мать уже переделала».

Он потянул за одеяло, чтобы показать мне свой матрац.

Впервые после приступа болезни он проявил интерес к чему-то вокруг него.

Я вспоминаю этот момент: я думаю, что ещё не всё потеряно, его слова доказывают, что болезнь не так страшна, на самом же деле попытка отца установить связь с внешним миром означает, что он от него отдалялся.

После этого он со мной больше не говорил.

Он находился в полном сознании, поворачивался, когда медсестра приходила делать укол, отвечал «да» или «нет» на вопросы матери: больно ли ему и не хочет ли он есть.

Время от времени он заявлял (точно ключ к выздоровлению заключался именно в этом, а ему кто-то упорно отказывал):

«Если бы я по крайней мере мог есть».

Он уже не считал, сколько дней он не ест.

Мать повторяла: «Немного посидеть на диете не вредно».

Ребёнок играл в саду. Я наблюдала за ним, пытаясь читать «Мандарины» Симоны де Бувуар.

Я не далеко продвинулась — на одной из страниц этой толстой книги моего отца не станет.

Посетители кафе по-прежнему спрашивали, как дела.

Им хотелось знать, что произошло с отцом — инфаркт или солнечный удар; уклончивые ответы моей матери вызывали у них недоверие, им казалось, что от них что-то скрывают.

Для нас название болезни не имело больше значения.

В воскресенье утром меня разбудило певучее бормотанье, прерываемое молчанием.

Отца соборовали. Трудно придумать что-то более непристойное — я уткнулась лицом в подушку.

Мать, вероятно, встала рано, чтобы привести к отцу священника по окончании первой мессы.

Позднее я поднялась к нему, когда мать обслуживала посетителей.

Я застала отца сидящим на краю постели со склонённой головой, с полным отчаяния взглядом, устремлённым на стул возле кровати.

В протянутой руке он держал пустой стакан. Его рука сильно дрожала.

Я не сразу поняла, что он хочет поставить стакан на стул.

На протяжении нескольких нескончаемых секунд я глядела на эту руку. На его отчаянный вид.

Наконец, взяла у него стакан и положила его самого, подняв на кровать ноги.

«Я в состоянии это сделать», или: «Я вполне большая и могу сделать это» — мелькнуло в голове.

Я не отваживалась взглянуть на него внимательнее.

Его лицо лишь отдалённо напоминало то, которое я привыкла видеть.

Над искусственной челюстью — он отказался вынуть её — поднялась вверх губа, обнажив дёсны.

Он превратился в одного из тех стариков из больницы для хроников, у постели которых директриса католической школы заставляла нас распевать рождественские гимны.

Но мне всё же казалось, что даже и в таком состоянии он сможет ещё жить долго.

В половине первого я укладывала ребёнка спать.

Он не хотел ложиться и прыгал изо всех сил на своем пружинном матрасике.

Отец дышал с трудом, широко раскрыв глаза.

В час дня, как всегда по воскресеньям, мать закрыла кафе и лавку. Она поднялась к отцу.

Пока я мыла посуду, приехали тётя и дядя. Посетив отца, они уселись в кухне. Я подала им кофе.

Я слышала, как мать медленно ходит наверху, как спускается по лестнице.

Несмотря на её необычно медленные шаги, я подумала, что она идёт выпить кофе.

На повороте лестницы она тихо произнесла: «Всё кончено».

Кафе и лавки больше не существует. Это частный дом с прозрачными занавесями на бывших витринах.

Заведение закрылось после отъезда моей матери, которая живёт в однокомнатной квартире неподалёку от центра.

Она поставила на могилу красивый памятник из мрамора.

А... Д... 1899 — 1967.

Он строг и не требует особого ухода.

                                                                                                                                  -- из романа Анни Эрно - «Своё место»
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) я вынула оттуда кусок розового тика - Тик — плотная ткань плотного переплетения, которая используется для пошива чехлов для матрасов и наматрасников. Название связано с голландским словом tijk, которое означает «чехол».

Не хуже, чем у других

За чернотой ночей и клавиш
вся безысходность бытия,
и не ославишь, не прославишь,
что вместе были: ты и я.

Со стороны всё так обычно:
сначала он, потом она…
но упираемся по-бычьи,
как будто в том твоя вина.

В судьбе есть рок, и есть фортуна,
только пропорций равных нет,
души расстроенные струны
не ищут правильный ответ.

Ей не нужны скачки экстрима
и неизбежность бытия,
не верит, что неповторимо
единое где – ты и я.

Из поколенья в поколенье
спешат часы вперёд, не вспять,
где жизнь проходит через тленье
и возрождается опять.

Вот с этим не поспоришь точно,
потомкам уступая мир,
и всё же долго еженощно
с тобою будет твой кумир.

                                                        Безысходность бытия
                                                         Автор: Владимир Люсин

Валентина сидела на скамейке около подъезда и тупо смотрела вдаль.

Двухэтажный обшарпанный дом стоял на пригорке, и со скамейки ей хорошо было видно, как внизу бурлит и кипит жизнь.

Куда-то едут машины, играют дети, торопятся люди.

Только ей никуда торопиться не нужно было.

Все дни она сидела неподвижно на этой скамейке. Других дел у неё не осталось.

Дети выросли и разъехались, муж пропадал всё время в своём гараже.

Они купили год назад старенький «Москвич», и он теперь любовно его начищал.

А что толку его драить?

Развалюха, сразу видно, сколько её не ремонтируй и не полируй — она всё равно ездит, как подыхающая лошадь.

В неё даже страшно садиться, кажется, что она сейчас развалится.

А ведь копили на неё почти всю жизнь, откладывали каждую копеечку, даже в кино не ходили.

В отпуск ни разу не съездили на море.

Сначала копили на комнату.

Петр, её муж, решил, что нужно собрать деньги и купить однокомнатную квартиру. Купили.

Потом пошли дети, погодки.

Теперь все деньги стали уходить на них, росли же быстро, не напасёшься.

Потом решились копить на двухкомнатную, с детьми было тесно в одной комнате.

Потом появились такие хорошие вещи, как холодильники и телевизоры, нужно было поднатужиться и купить.

Что же они, хуже других, говорил всегда Пётр. Они всегда старались жить не хуже других.

Пётр бесконечно повторял, что он же обещал ей в молодости, когда уговаривал выйти за него, что она будет жить не хуже других.

Вот он и держал своё слово.

Валентина зло усмехнулась.

Ей уже давно хотелось спросить мужа:

«Но почему надо жить не хуже других? Почему не попробовать жить лучше других?»

Но спрашивать мужа было бесполезно.

Он оживлялся только в те моменты, когда они говорили о деньгах, или о том, сколько уже накопили, или, ещё лучше — как она смогла сэкономить.

Что там экономить? И так уже покупает всякую требуху и самые дешёвые продукты.

Подчас все ноги оттопчет, пока не найдёт что-то хоть на две копейки, да дешевле.

Муж радовался такой экономии, как ребёнок. А всё, что не имело отношения к деньгам и накоплению, его совсем не интересовало.

В самом начале их жизни, наверное, в первый год, они еще о чём-то разговаривали.

Валентина не помнила, о чём они говорили, но от воспоминаний об этих разговорах ей становилось хорошо, как будто тепло в груди разливалось.

Потом все разговоры перешли на деньги, даже о детях они почти не говорили.

Накормлены, одеты, в школе замечаний нет.

«О чём ещё можно разговаривать?» — недоумевал муж.

Ну, она и перестала ему что-то рассказывать.

Бог с тобой, не хочешь разговаривать, и не надо.

Вот так скучно они и жили.

Работали, всегда копили на что-то, муж ещё постоянно подрабатывал.

Работа Валентину тоже не радовала.

Всю жизнь она проработала фасовщицей на маленькой макаронной фабрике. А что ещё можно было найти в их райцентре?

Правда, был бетонный завод, там платили получше, но работа была посменная, куда же ей с малыми детьми работать в ночную.

Пётр сначала загорелся, когда узнал про большую зарплату, и долго нудно её уговаривал пойти на бетонный.

Но тут она уперлась и, пожалуй, впервые в жизни пошла против его воли.

Он долго сердился, но потом нашёл ей подработку по вечерам, мыть полы в библиотеке, и на том успокоился.

А больше-то и вспомнить нечего, подумала она. Даже дети как-то выросли незаметно. Она, то работала, то подрабатывала, всё было недосуг.

Они сначала, пока были маленькие, всё время просились пойти с ними то в кино, то на карусели.

Но Пётр не разрешал тратить деньги на баловство, всегда говорил — вон, во дворе побегайте, чем это вам наш двор плох.

Потом они и проситься перестали.

А как подросли, так она их почти и не видела.

Главное, накормить да постирать, чтобы были ухоженные да сытые.

Не хуже, чем у других.

                                                                                                                                                                      Простая жизнь (отрывок)
                                                                                                                                                                           Автор: Елена Павличенко

( кадр из фильма «Мама вышла замуж» 1969 )

Однажды, праздничным вечером

Снег с дождями ещё впереди
Мы сидим на травице зелёной
Нежно ночью поют соловьи
Говоря как я в лето влюблённый

Треск поленьев взрывает в ночи
Тишину над рекою могучей
Не смогу разглядеть в той тиши
Красоту старой ивы плакучей

Свет луны падает в гладь воды
Покоряя её своим цветом
Нежно ночью поют соловьи
Донося свои песни нам с ветром

В небо вы поднимались не раз
И шалили там с алым рассветом
Разбивались вы тоже не раз
Песню пели прощаясь со светом

Мы сидим наш костёр не погас
Размышляем о жизни прошедшей
Нежно ночью поют соловьи
Попрекая любовью ушедшей

Дайте мне с вами спеть соловьи
И взлететь я хочу тоже с вами
Вы узнали бы беды мои
И остался бы я с облаками

                                                 Нежно ночью поют соловьи (отрывок)
                                                           Автор: Алексей Неизведанный

Глава 26. Погребение (Фрагмент)

... из другого  переулка в Нижнем Городе, переулка изломанного, уступами сбегавшего к одному из городских  прудов, из калитки неприглядного дома, слепой своей стороной выходящего в переулок, а окнами во двор, вышел молодой, с аккуратно подстриженной бородой человек в белом чистом кефи, ниспадавшем на плечи, в новом праздничном голубом таллифе с кисточками внизу и в новеньких скрипящих сандалиях.

Горбоносый красавец, принарядившийся для великого праздника, шёл бодро, обгоняя прохожих, спешащих домой к праздничной трапезе, смотрел, как загоралось одно окно за другим.

Молодой человек направлялся по дороге, ведущей мимо базара ко дворцу первосвященника Каифы, расположенному у подножия храмового холма.

Через некоторое время его можно было видеть входящим в ворота двора Каифы.

А через некоторое время ещё — покидающим этот двор.

После посещения дворца, в котором уже пылали светильники и факелы, в котором шла праздничная суета, молодой человек пошёл ещё бодрее, ещё радостнее и заспешил обратно в Нижний Город.

На том самом углу, где улица вливалась в базарную площадь, в кипении и толчее его обогнала как бы танцующей походкой идущая лёгкая женщина в чёрном покрывале, накинутом  на самые глаза. 

Обгоняя молодого красавца, эта женщина на мгновение откинула покрывало повыше, метнула в сторону  молодого человека взгляд, но не только не замедлила  шага, а ускорила его, как будто бы пытаясь скрыться от того, кого она обогнала.

Молодой человек не только заметил эту женщину, нет, он узнал её, а узнав, вздрогнул, остановился, в недоумении глядя ей в спину, и тотчас же пустился её догонять.

Едва не сбив с ног какого-то прохожего с кувшином в руках, молодой человек догнал женщину и, тяжело дыша от волнения, окликнул её:

— Низа!

Женщина повернулась, прищурилась, причём на лице её выразилась холодная досада, и сухо ответила по-гречески:

— Ах, это ты, Иуда? А я тебя не узнала сразу. Впрочем, это хорошо. У нас есть примета, что тот, кого не узнают, станет богатым...

Волнуясь до того, что сердце стало прыгать, как птица под чёрным покрывалом, Иуда спросил прерывающимся шёпотом, опасаясь, чтобы не услышали прохожие:

— Куда же ты идёшь, Низа?
— А зачем тебе  это знать? — ответила Низа, замедляя шаг и надменно глядя на Иуду.

Тогда в голосе Иуды послышались какие-то детские интонации, он зашептал растерянно:

— Но как же?.. Ведь мы же условились. Я хотел зайти к тебе. Ты сказала, что весь вечер будешь дома...
— Ах нет, нет, — ответила  Низа  и капризно выставила вперёд нижнюю губу, отчего Иуде показалось, что её лицо, самое красивое  лицо, какое он когда - либо  видел в жизни, стало ещё красивее, — мне стало скучно. У вас праздник, а что же прикажешь делать мне? Сидеть и слушать, как ты вздыхаешь на террасе? И бояться к тому же, что служанка расскажет об этом мужу? Нет, нет, и я решила уйти за город слушать соловьёв.

— Как за город? — спросил растерявшийся Иуда, — одна?
— Конечно, одна, — ответила Низа.
— Позволь мне сопровождать тебя, — задыхаясь, попросил Иуда. Мысли его помутились, он забыл про всё на свете и смотрел молящими глазами в голубые, а теперь казавшиеся чёрными глаза Низы.

Низа ничего не ответила и прибавила шагу.

— Что же ты молчишь, Низа? — жалобно спросил Иуда, ровняя по ней свой шаг.
— А  мне не будет скучно с тобой? —  вдруг спросила Низа и остановилась. Тут мысли Иуды совсем смешались.
— Ну, хорошо, — смягчилась наконец Низа, — пойдём.
— А куда, куда?
— Погоди... зайдём в этот дворик и условимся, а то я боюсь, что кто - нибудь из знакомых увидит меня и потом скажут, что я была с любовником на улице.

И тут на базаре не стало Низы и Иуды. Они  шептались в подворотне какого-то двора.

—  Иди в масличное имение,  — шептала Низа, натягивая покрывало на глаза и отворачиваясь он какого-то человека, который с ведром входил в подворотню, — в Гефсиманию, за Кедрон, понял?
— Да, да, да.
— Я пойду вперёд, — продолжала Низа, — но ты не иди по моим пятам, а отделись от меня. Я уйду вперёд... Когда перейдёшь поток... ты знаешь,  где грот?
— Знаю, знаю...
— Пойдёшь мимо масличного жома вверх и поворачивай к гроту. Я буду там. Но только не смей идти сейчас же за мной, имей терпение, подожди здесь. — И с этими словами Низа  вышла  из подворотни, как будто и не говорила с Иудой.

Иуда простоял некоторое время один, стараясь собрать разбегающиеся мысли.

В числе их была мысль о том, как он объяснит своё отсутствие на праздничной трапезе у родных.

Иуда стоял и придумывал какую-то ложь, но  в волнении ничего как следует не обдумал и не приготовил, и его ноги сами без его воли вынесли его из подворотни вон.

Теперь он изменил свой путь, он не стремился уже в Нижний Город, а повернулся обратно к дворцу Каифы.

Теперь Иуда плохо видел окружающее.

Праздник уже вошёл в город.

Теперь вокруг Иуды в окнах  не только сверкали огни, но уже слышались славословия. 

Последние опоздавшие гнали осликов, подхлёстывали их, кричали на них.

Ноги сами несли Иуду, и он не заметил, как мимо него пролетели мшистые страшные башни Антония, он не слышал трубного рёва  в крепости, никакого внимания  не обратил на конный римский патруль с факелом,  залившим тревожным светом его путь.

Пройдя башню, Иуда, повернувшись, увидел, что в страшной высоте над храмом зажглись два гигантских пятисвечия.

Но и их  Иуда разглядел смутно, ему показалось, что над Ершалаимом засветились десять невиданных по размерам лампад, спорящих со светом единственной лампады, которая всё выше подымалась над Ершалаимом, — лампады луны.

Теперь Иуде ни до чего не было дела, он стремился к Гефсиманским воротам, он хотел поскорее покинуть город. 

По временам ему казалось, что впереди него, среди спин и лиц  прохожих,  мелькает  танцующая фигурка, ведёт его  за собой.

Но это был  обман  — Иуда  понимал, что  Низа значительно обогнала его.

Иуда  пробежал мимо меняльных лавок, попал наконец к Гефсиманским воротам.

В них, горя от нетерпения, он  всё - таки вынужден был задержаться. 

В город входили верблюды, вслед за ними въехал военный сирийский патруль, который Иуда мысленно проклял...

Но всё кончается. 

Нетерпеливый Иуда был уже за городской стеной.

На левой руке у себя Иуда увидел маленькое  кладбище, возле него несколько полосатых шатров богомольцев.

Пересекши пыльную дорогу, заливаемую  луной, Иуда  устремился к Кедронскому потоку, с тем чтобы его пересечь.

Вода тихо журчала у Иуды под ногами. 

Перепрыгивая с камня на камень, он наконец выбрался на противоположный гефсиманский берег и с великой радостью увидел, что дорога над садами  здесь  пуста.

Невдалеке уже виднелись полуразрушенные ворота масличного имения.

После  душного города  Иуду поразил одуряющий  запах весенней  ночи.

Из сада через ограду выливалась волна запахов  миртов и акаций  с  гефсиманских полян.

Ворота никто не охранял, никого в них  не было, и через несколько минут Иуда уже бежал  под таинственной тенью  развесистых громадных маслин.

Дорога вела в  гору, Иуда  подымался,  тяжело  дыша,  по временам попадая из тьмы в узорчатые лунные  ковры, напоминавшие ему те ковры, что он видел в лавке у ревнивого мужа Низы.

Через некоторое время мелькнул на левой руке у Иуды, на поляне, масличный жом с тяжёлым каменным  колесом и груда каких-то бочек.

В саду никого не было. Работы закончились на закате. В саду не было ни души, и теперь над Иудой гремели и заливались хоры соловьёв.

Цель Иуды была близка.

Он знал, что направо в темноте сейчас начнёт слышать тихий шёпот падающей в гроте  воды.

Так и случилось, он услыхал его.

Становилось прохладнее.

Тогда он замедлил шаг и негромко крикнул:

— Низа!

                                                                                                          --  из романа Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита»

Потихоньку с Божьей помощью

Я потихоньку выздоравливаю -  к этому есть все предпосылки.
Это, как будто ярого революционера возвратили из ссылки.
Он весь горит от чахоточного жАра, но рвётся вновь в пекло пожара.
Я потихоньку выздоравливаю. Доктор сказал и я ему верю!
Когда вдруг яркий свет в мои распахнутые двери.
У меня от тебя почти ничего не осталось, ну... самую малость.
Какая-то ерунда из Канады, Венеции и Парижа.
Подхожу к окну, смотрю на луну и собираюсь завтра выжить!
Я потихоньку выздоравливаю, обрастаю свежей кожей,
Из меня бьёт ключом новый стих, на прошлые не очень похожий.
А что?!!! Это и правильно! Помоги мне, Боже!!!

                                                                                                                              Про самую малость
                                                                                                                            Автор: Наташа Майская

Часть четвёртая (Фрагмент)

С половины января здоровье Василия Назарыча начало заметно поправляться, так что он с помощью костыля мог бродить по комнатам.

— Теперь вы даже можете съездить куда - нибудь, — предложил доктор. — Моцион необходим для вас…

Это предложение доктора обрадовало Бахарева, как ребёнка, которому после долгой ненастной погоды позволили наконец выйти на улицу.

С нетерпением всех больных, засидевшихся в четырёх стенах, он воспользовался случаем и сейчас же решил ехать к Ляховскому, у которого не был очень давно.

— Папа, удобно ли тебе будет ехать туда? — пробовала отговорить отца Надежда Васильевна. — Зося всё ещё больна, и сам Игнатий Львович не выходит из своего кабинета. Я третьего дня была у них…
— Нет, мне необходимо видеть Ляховского, — упорствовал старик и велел Луке подавать одеваться.

Лука, шепча молитвы, помог барину надеть сюртук и потихоньку несколько раз перекрестился про себя.

«Уж только бы барину ноги, а тут всё будет по-нашему», — соображал старик, в последний раз оглядывая его со всех сторон.

— Ну что, Лука, я сильно похудел? — спрашивал Василий Назарыч, с костылём выходя в переднюю.
— Как будто из лица немного поспали, Василий Назарыч… А так-то ещё и молодого, который похуже, затопчете.

Василий Назарыч давно не испытывал такого удовольствия, как сегодня.

Его всё радовало кругом: и морозный зимний день, и бежавшие пешеходы с красными носами, и лёгкий ход рысака, и снежная пыль, которой обдало его в одном ухабе.

Все заботы и неприятности последнего времени он точно разом оставил в своём старом доме и теперь только хотел дышать свежим, вольным воздухом, лететь вперёд с быстротой ветра, чтобы дух захватывало.

«Жаль, что Надю не захватил с собой, — думал старик, когда его щёгольские лакированные сани с медвежьей полостью стрелой неслись мимо домика Заплатиной. — Она всё сидит дома, бедняжка, а тут хоть прокатилась бы со мной… Как это я позабыл, право!»

В передней Бахарева встретил неизменный Палька, который питал непреодолимую слабость к «настоящим господам».

Он помог гостю подняться на лестницу и, пока Бахарев отдыхал на первой площадке, успел сбегать в кабинет с докладом.

— Вот не ожидал!.. — кричал Ляховский навстречу входившему гостю. — Да для меня это праздник… А я, Василий Назарыч, увы!.. — Ляховский только указал глазами на кресло с колёсами, в котором сидел. — Совсем развинтился… Уж извините меня, ради бога! Тогда эта болезнь Зоси так меня разбила, что я совсем приготовился отправляться на тот свет, да вот доктор ещё придержал немного здесь…

— Я слышал о болезни Софьи Игнатьевны и от души пожалел вас, — говорил Бахарев, пожимая руку Ляховского.
— Да, да… Благодарю вас. Надежда Васильевна не забывает нас… Это — ангел, ангел!.. Я завидую вам, как счастливейшему из отцов…

Ляховский глубоко вздохнул и печально прибавил:

— Вот, Василий Назарыч, наша жизнь: сегодня жив, хлопочешь, заботишься, а завтра тебя унесёт волной забвенья… Что такое человек? Прах, пепел… Пахнуло ветерком — и человека не стало вместе со всей его паутиной забот, каверз, расчётов, добрых дел и пустяков!..

Красноречиво и горячо Ляховский развил мысль о ничтожности человеческого существования, коснулся слегка загробной жизни и грядущей ответственности за все свои дела и помышления и с той же лёгкостью перешёл к настоящему ...

                                                                                                -- из романа Дмитрия Мамина - Сибиряка «Приваловские миллионы»

Рассказ о том, чем они на курортах этих занимаются ( © ? )

Как быстро пролетели наши дни!
Курорт и солнце, и морской прибой…
Роман окончен… Снова мы одни…
Как прежде одиноки мы с тобой!

Как грустно вспоминать вечерний бриз
И поцелуй прощальный, и перрон…
Наверно, это был судьбы каприз!
И каждый, молча, в свой пошёл вагон…

Зачем же душу грустью заполнять?
Ведь нужно жить, отбросив прочь печаль!
Песок и чайки, ( это ж не отнять!)
Любовь и... моря голубая даль!

Как нежат сердце кадры летних дней!
Я, как в кино, смотрю всё тот же сон...
И с каждым днём становится больней...
Таких как ты - одна на миллион!

                                                                 КУРОРТНЫЙ РОМАН (ОТРЫВОК)
                                                                  Автор: Кабанов Василий

Курорт.

Сезон умирает.

Разъезжаются дачники, закрываются ванны и купальни.

В кургаузе (1) разговоры о железной дороге, о пароходах, о скором отъезде.

Дамы ходят по магазинам, покупают сувениры: деревянные раскрашенные вазочки, финские ножи и передники.

– Сколько стоит «митя макса»? / сколько стоит (финск.) / – спрашивает дама у курносого, с белыми глазами, лавочника.
– Кольме марка / три марки (финск.) /, – отвечает тот.
– Кольме… гм… кольме это сколько? – спрашивает дама у спутницы.
– Три… кажется, три.
– А на наши деньги сколько?
– Три помножить на тридцать семь… гм… трижды три – девять, да трижды семь… не множится…

– Утомительная жизнь в Финляндии, – жалуется первая.

– Целые дни только ходишь да переводишь с марки на рубль, да с метра на аршин, да с километра на версту, да с килограмма на пуд. Голова кругом идёт. Всё лето мучилась, а спроси, так и теперь не знаю, сколько в килограмме аршин, то бишь марок.

* * *
Тяжелее всех чувствует увядание жизни молодой помощник аптекаря.

Каждый четверг танцевал он в курзале бешеные венгерки с молодыми ревматичками, бравшими грязевые ванны.

Каждое утро бегал он на пристань и покупал себе свежий цветок в петличку.

Цветы привозили окрестные рыбаки прямо на лодках, вместе с рыбой, и эти дары природы во время пути любезно обменивались ароматами.

Поэтому в ресторане кургауза часто подавалась щука, отдающая левкоем (2), а розовая гвоздика на груди аптекаря благоухала салакой.

О, незабвенные танцевальные вечера под звуки городского оркестра: скрипка, труба и барабан!

Вдоль стен на скамейках и стульях сидят маменьки, тётеньки, уже потерявшие смелость показывать публично свою грацию, и младшие сестрицы, ещё не отваживающиеся.

На стене висит расписание танцев.

Вот загудела труба, взвизгнула скрипка, стукнул барабан.

– Это, кажется, полька? – догадывается одна из сидящих маменек.
– Ах нет, мамочка, кадриль! Новая кадриль, – говорит сестричка.
– Не болтай ногами и не дёргай носом, – вмешивается тётенька. – Это не кадриль, а мазурка.

Распорядитель, длинноногий студент, швед, на минутку задумывается, но, бросив быстрый взгляд на расписание, смело кричит:

– Valsons!

И вот молодой помощник аптекаря, томно склонившись, охватывает плотный стан дамы, лечащейся от ревматизма в руке, и начинает плавно вращать её вокруг комнаты.

Алая гвоздика между их носами пахнет окунем.

– Pas d′espagne! (3) – красный и мокрый, кричит распорядитель, и голова его от натуги трясется.

Выскакивает гимназист, маленький, толстый, в пузырящейся парусиновой блузе.

Перед ним, держа его за руку, топает ногами пожилая гувернантка одного из докторов.

Гимназист чувствует себя истым испанцем, щёлкает языком, а гувернантка мрачно наступает на него, как бык на тореадора.

Маленький кадет, обдёрнув блузу, неожиданно расшаркнулся перед одной из тёток. Та приняла это за приглашение и пустилась плясать.

К ужасу маленького кадета, тётка проявила чисто испанскую страсть и неутомимость в танцах.

Она извивалась, пристукивала каблуками и посылала своему крошечному кавалеру вакхические улыбки.

Помощник аптекаря выделывал такие кренделя своими длинными ногами, что наблюдавший за танцами у дверей старый полковник даже обиделся.

– Поставить бы им солдат на постой, перестали бы безобразничать.

Распорядитель снова справляется с расписанием и призывает всех к венгерке.

Страсти разгораются.

Пол, возраст, общественное положение – всё стушевывается и тонет в гулком топоте ног, визгах и грохоте оркестра.

Вот женщина - врач в гигиеническом капоте мечется с двенадцатилетним тонконогим крокетистом, вот две барышни – одна за кавалера, вот десятилетняя девочка с седообразным шведом; вот странная личность в бархатных туфлях и парусиновой паре лягается, обняв курсистку - медичку.

Ровно в час ночи оркестр замолкает мгновенно.

Напрасно танцоры, болтая в воздухе ногами, поднятыми для «па де зефир» (4), умоляют поиграть ещё хоть пять минут.

Музыканты мрачно свёртывают ноты и сползают с хоров.

Они молча проходят мимо публики, и многие вслух удивляются, как это три человека в состоянии были производить такой страшный шум.

* * *
На другое утро томный аптекарский ученик, загадочно улыбаясь, толчёт в ступке мел с мятой.

Открывается дверь. Она. Дама, страдающая ревматизмом в руке.

– Bitte… Marienbad… – лепечет она, но глаза её говорят: «Ты помнишь»?
– Искусственный или натуральный? – тихо спрашивает он, а глаза отвечают: «Я помню! Я помню!»
– Гигроскопической ваты на десять пенни, – вздыхает она («Ты видишь, как трудно уйти отсюда»).

Он достаёт вату, завёртывает её и потихоньку душит оппопонаксом (5).

В петличке у него увядшая вчерашняя гвоздика. Сегодня уже не привезли новых цветов.

Осень.

                                                                                                                                                                                                     Курорт
                                                                                                                                                                                           Автор: Н. А. Тэффи
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(1) В кургаузе разговоры о железной дороге, о пароходах, о скором отъезде - «Кургауз» — устаревшее слово, означающее помещение для общественных собраний, концертов и т. п. на курортах.

(2) щука, отдающая левкоем - Левкоя (маттиола). Цветки маттиолы съедобны и могут использоваться в различных блюдах, придавая им уникальный вкус и текстуру. Их можно есть сырыми, делать из них салаты, готовить, например, жаркое. Цветки маттиолы имеют слегка сладковатый вкус, который хорошо сочетается со многими травами и специями. Высушенные цветы также служат основой для различных травяных чаёв или настоев.

(3) – Pas d′espagne! – красный и мокрый, кричит распорядитель Pas d’Espagne (падеспань) — парный бальный танец размером 3 / 4 такта, умеренно быстрого темпа. Состоит из элементов характерно - сценического испанского танца.

(4) «па де зефир» - «Па-Зефир» — парный бальный танец, созданный в начале XX века хореографом Н. П. Яковлевым. В переводе Pas de Zephyre означает «воздушный, зефирный шаг». Танец исполняется в паре, легко и грациозно, с продвижением по кругу.

(5) достаёт вату, завёртывает её и потихоньку душит оппопонаксом - Опопонаксом называют сладкую мирру, женскую мирру или бизабол. Запах смолы интенсивно сладкий, бальзамический, лёгкий. Верхние ноты свежие с пряным пудрово - смолистым цветочным ароматом. Опопонакс применяется в парфюмерии высокого класса, а также добавляется в ликёры, кондитерские изделия, употребляется в восточной медицине и косметологии.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Из жизни отдыхающих» 1980 )

Рстворяясь со строчек учёта

И даже в дни, когда лучимся счастьем,
И в мрачный час, когда роняем слёзы,
Не выбираем в жизни мы участья –
Она сама подносит нам курьёзы.

О, жизнь – она капризная плутовка,
Которая поранит и забудет:
Сначала соблазнит собою ловко,
А после бросит и смеяться будет.

И больно это, так внезапно больно,
Когда любовь кидает нас в остроги:
Из места, где болит несердобольно,
В то место, где уже и нет дороги.

                                                             Жизнь, как любовница, капризна
                           Автор: Красимир Георгиев; Перевод (с болгарского): Лариса Баграмова

Первая трубка ( Фрагмент)

Гроза грянула нежданно - самая прозаическая гроза, - приехала инспекция и нашла непорядки.

Начальник вызвал Читкеса и кратко объявил:

- Я подал заявление, чтобы вас сняли с учёта.

Он ничего не сказал о фронте, но Читкес великолепно понял его.

Он был уже готов снова бежать по учреждениям, доказывая болезни лёгких, сердца, почек и печени, но зашёл перед этим в контору тюрьмы.

Там лежали списки вновь привезённых арестантов.

Читкес взглянул случайно и сразу увидел: "Розалия Шип".

Он не выдержал и запищал:

- Как?.. Шип?..

Старший комиссар, чистивший свой револьвер, многозначительно ответил:

- Да. Шип.

И здесь Читкес понял, что теперь ему никто не сможет помочь. Он навеки неблагонадёжен, и никакая трубка его не спасёт.

А старший комиссар, усмехаясь, добавил:

- Любовница важного преступника.

Нет, этого Читкес не мог вынести: Розочка, его Розочка - любовница!

Всё смешалось - страх, ревность, отчаянье.

Читкес бегал с трубкой по тёмному тюремному коридору, корчась и дрожа так, что приходилось обеими руками поддерживать трубку.

Во рту его была такая горечь, как будто там уже разлагался крохотный Читкес, младший комиссар тюрьмы, снятый с учёта, заподозренный и навеки потерявший Розочку Шип.

Читкес быстро открыл дверь камеры шестьдесят второй, где сидел высокий, худой, давно не бритый арестант, которого со дня на день должны были расстрелять, и сунул ему трубку:

- Берите. Ну, гражданин!..

И хотя дрожал он, Читкес, а не заключённый, комиссар всё же нашёл необходимым успокоить его:

- Вы не бойтесь... Это только трубка.

В камере шестьдесят второй находился бывший сановник империи Виссарион Александрович Доминантов.

Он взял из рук комиссара вещь, мало напоминавшую трубку. Изгрызенный роговой мундштучок походил скорее на обглоданную собакой кость.

Верёвка еле держала расколовшееся дерево. Кольца вовсе не было. Прогоревшие края чёрной узорной бахромой окаймляли трубку.

Безусловно, доктор Петерсон, увидавши эту скверную головешку, не признал бы в ней даже останков своего прекрасного изобретения, патентованного в различных странах.

Но есть великие и незаметные приметы сердца.

Взяв в зубы трубку, арестант что-то вспомнил и улыбнулся.

Через несколько дней, стерев толстый налёт гари и пыли, отыскав на левом боку надпись, свидетельствующую о том, что это именно трубка "системы доктора Петерсона", он ничуть не удивился в первую же минуту он опознал свою былую подругу.

Вместе с ней пришли воспоминания.

Мирно и беззлобно думал Виссарион Александрович о далёких днях - об империи и о колоратурном сопрано, о хитром враге фон Штейне и о счастливом сопернике Чермнове.

Думал с нежной грустью о пятидесяти годах своей шумной, суетной, такой великолепной и такой жалкой жизни.

Думал ещё о том, что ему предстоит, - о смерти, думал без страха и ропота.

Думая, он курил трубку, и, набитая какой-то трухой, она казалась ему необычайно сладкой.

Больше не было империи, престиж которой сановник Доминантов должен был ограждать.

В служебной карьере оставался лишь один непройдённый этап смерть у тюремной стены.

Певица Кулишова, увидев теперь эти поросшие седой мочалкой некогда холёные щёки, не соизволила бы даже уронить одну мелкую трель своего колоратурного сопрано.

Уже никто не мог его обидеть, и никто не мог ему изменить.

Он - арестант номер шестьдесят второй, бывшая гордость Российской империи, в конце своей жизни так же радостно курил трубку, как курил её когда-то маляр Федька Фарт, молодой и вольный, начинавший жить.

Доминантов курил её до того вечера, когда всё небо было в огне и золоте, как будто поверх жидкой лазури, поверх облачных белил кто-то покрыл его царственным суриком, и когда в коридоре раздался отчётливый голос:

- Номер шестьдесят второй!

                                                                                    — из сборника новелл Ильи Григорьевича Эренбурга - «Тринадцать трубок»

( кадр из фильма «Китайский сервиз» 1999 )

Цветы и конфеты

Цветок, конфеты и признанье,
Увы, но на сегодня это мой удел.
Наш правит мир обычные желанья
В плену несчётных, очень важных дел.
Цветок в мгновение завянет,
Его и так короткой жизни вышел срок,
И с мусором в пакете он застрянет,
Останется лишь частью этих строк.
Конфеты - сладость на мгновенье,
Секунда яркой передышки от забот.
Сойдёт немое это впечатленье…
Кто знает, может всё наоборот?!

Открытку Вы, надеюсь, всё же не открыли,
Глупа она, но мне ведь всё равно…
Корабликом, пускай, она застрянет в иле,
Как то в стихе недавнее письмо.
Лепя на точки сверху тщетно запятые,
Приплыл, и больше некуда бежать,
Стою, бросаю фразы очень непростые,
Порой не те, что я б хотел сказать.
И пусть они всегда бессмысленно пустые,
В лимитах уж запутался язык.
Я будто бы пишу сейчас слова впервые,
Хотя я к этому уже привык.

                                                                   Цветок, конфеты и признанье (отрывок)
                                                                              Автор: Алексей Мандельштам

Наш быт. ( Фрагмент )

Старуха осталась в России.

И все эти годы своего беженства Аросов ни на минуту не забывал лица своей матери, того лица, которое он видел, обернувшись на сходнях парохода, когда покидал родной берег.

Она, старуха, стояла одна, растерянная и несчастная, искала его глазами и не видела в этой серой солдатской толпе.

Её пухлые, дряблые щёки дрожали.

Она вытирала рот комочком платка и даже не плакала, так была она потрясена всем происходящим.

Так бывает с человеком.

Когда налетит на него нежданное горе, оно всегда сначала ошеломит, и всё в человеке остановится: и мысли, и чувства, и нет в нём ни сознания, ни боли – ничего.

И только потом, когда схлынет волна, захлестнувшая его душу, начинает он понимать и мучиться.

Так думал Аросов о своей матери, и как бы ни мотала его судьба, мысль и забота о ней никогда его не оставляли.

А приходилось ему очень трудно.

Он не был талантлив, приспособлялся с трудом, хватался за всё: работал на заводе, был грузчиком на вокзале, натирал полы, коптил рыбу, служил ночным сторожем, починял гитары, готовил к экзаменам, водил гулять детей, пёк бублики, стриг собак и пел в русском хоре.

И какие бы гроши ни зарабатывал, всё что мог отсылал матери и при этом писал:

«Прости, что на этот раз посылаю тебе такие пустяки, но здесь, молодой человек из общества непременно должен одеваться изысканно и со вкусом, а на это уходит много денег. Постараюсь в следующий месяц воздержаться от излишеств».

Больше всего боялся он, как бы она не догадалась, в какой нужде он бьётся. Тяжело ей будет принимать тогда его жертву.

Последний этап его разнообразной деятельности было шофёрство.

И вот тогда познакомился он с Катей Гречко.

Катя жила в том же отельчике. Она была молода, весела, кругленькая, курносая, задорная. Танцевала в цирке.

Аросов в Катю влюбился.

Он, собственно говоря, сам никогда бы и не догадался, что он влюблён.

Но как-то починил он Кате электрический утюжок и, когда принёс его ей, застал у нее в комнате пожилого господина в «шикарном» пиджаке, а на столике перед господином стояла большая коробка конфет и лежал зашпиленный в прозрачную бумагу большой букет.

Очевидно, господин всё это принёс.

Аросов отдал утюжок, криво поклонился и поспешил уйти.

Шёл по улице и думал:

«Вот этот шикарный господин принёс Кате цветы и конфеты. Однако же это не именины и не Новый год. Значит, он за Катей ухаживает. Это ясно».

Это было ясно и при своей ясности очень неприятно.

И вот это и удивляло Аросова.

Почему неприятно?

Катя такая милая, нужно бы радоваться, что она всем нравится и получает подарки.

А вот почему-то неприятно. Что мне, завидно, что ли, что я не могу подносить дамам букеты?

Словом, в этом вопросе он толком разобраться не мог; но и к Кате идти не хотелось, так что несколько дней он её не видал.

А потом она сама постучала к нему и вошла в первый раз в его мансардную комнатушку, кривую, угластую, с окном в потолке.

– Ничего, что я пришла? Вы, может, сердитесь?

Так несколько вечеров просидели они рядом на его узенькой коечке.

И был он как во сне от счастья и от страха, что сейчас всё кончится и он проснётся.

И вот Катя сказала:

– Может быть, вам нужно что - нибудь починить или зашить? Я умею. Вы не стесняйтесь.

И застенчиво засмеялась.

И вот этот застенчивый смешок разбудил Аросова, и вдруг ясно увидел он совсем странное – Катя думает выйти за него замуж. Она ничего не знает.

И он взял её за руку и сказал:

– Катя! Всё это надо бросить. Катя, не зацветёт моя жизнь никогда. У меня есть священная обязанность, ради которой я на свете живу. У меня в России осталась мать. Всё, что могу, я отсылаю ей, и больше, чем могу, коплю ей на дорогу. Живу одной мыслью выписать её сюда. Катя, надо меня понять. Когда я уехал, она стояла на берегу, совсем одинокая, жалкая. Я, Катя, жениться не могу.

Тут Катя вдруг вырвала руку и закричала:

– Да с чего вы взяли, дурак несчастный! Да как вы смеете думать, что я когда - нибудь согласилась бы выйти за вас замуж! Для меня это даже оскорбительно, что вы так подумали. Я артистка, передо мной, может быть, блестящее будущее, а вы забрали себе в голову, как последний эгоист. И прошу вас после этого со мной не встречаться.

Может быть, ему не следовало говорить о браке.

Может быть, без этого разговора всё оставалось бы как раньше, долго, долго.

Она ведь ничего не требовала, не звала его ни в синема, ни в кафе.

Она сама приходила и так мило, ласково сидела на его коечке.

Зачем он спугнул её своей проклятой честностью, глупостью своей!

Ну что ж? Такая, значит, судьба. Вот выпишет мать, и всё пойдёт иначе.

                                                                                                                                                                                                         Наш быт (отрывок)
                                                                                                                                                                                                        Автор: Н. А. Тэффи

Пока звонят не пропадай

От пустоты и безнадёги,
От каждодневной суеты.
Когда глаза закрыли боги,
Чтобы спасти от маеты...
От скуки,
Чтоб не будить дурную спесь.
Без тормозов:
                движения,
                руки,
С чужой наедине, -
                вот здесь.

Дешёвые слова, такие же поступки
И сердце бьётся,
                но молчит.
Бессовестные ваши губки
И нет стыда...
                Во рту горчит.

                                                       От скуки (отрывок)
                                                  Автор: Наталья Никитина

Сцена из фильма: жена изменяет мужу

! громкие эротические звуки !

Год от года это становилось для Марины всё тяжелее.

«Это» имеется в виду день рождения Игоря.

И не то чтобы обидно было, что теперь, собравшись, они все говорят исключительно о своих болячках или начинают спорить о том, о чём вообще-то спорить нельзя, причём каждый старается перекричать другого и доказать свою правоту.

Но уже не так звучало разбитое пианино, хотя они каждый год вызывали настройщика.

Уже не так тянуло закрыть глаза и слушать, как кто-то играет старые шлягеры.

Словом, ощущалось течение времени, а Марина не любила это чувство.

Впрочем, сама она изменилась мало, и внешне по ней ничего нельзя было сказать.

Всё такая же невысокая, худощавая, подтянутая, с большими карими глазами и приветливой улыбкой.

Вот только когда они в последний раз возвращались с Игорёшей из филармонии и поднимались в лифте, он вдруг начал биться головой о дверцу, и, хотя ей легко удалось его успокоить, с тех пор всё изменилось.

И в ней поселился страх.

Но в тот год всё воспринималось как-то иначе, и, несмотря на октябрь, она открыла все окна, так что показалось, что лето и они скоро поедут в Коктебель.

Во всём есть отрадные моменты – главное вовремя о них вспомнить.

«Игорёш! – крикнула она мужу, возившемуся на кухне, – а Коля придёт?»

– «Обязательно! – радостно отозвался тот, – но ты всё - таки позвони ему, для приличия…»

Последнее прозвучало не совсем понятно, поскольку Коленька был непременным гостем на всех днях рождения Игоря и особого приглашения ему не требовалось, но…

Марина набрала номер какой-то конторы, где Коленька в последнее время служил то ли сторожем, то ли директором, и, через положенные пять звонков услышав его шепелявый, заикающийся голос, окончательно успокоилась.

«К - кочечно, – ответил он, явно довольный звонком – выходило, что Игорёша был прав. – Не заблужусь, п - подруга».

Марина повесила трубку с чувством глубокого удовлетворения.

Пьяница он, конечно, был ещё тот, этот Коленька, но при всём том обаятельнейший человек.

Обаятельнайший и гениальный.

Особенно его гениальность проявлялась в том, что он всегда садился в сторонке от общего стола и молчал.

                                                                                                                                                                                             РАКОВИНА (ОТРЫВОК)
                                                                                                                                                                                      АВТОР: Владимир СИМОНОВ