В радости серебряного призёрства

Рукою волосы поправлю,
иду, как прежде, молодой,
но девушки, которым нравлюсь,
меня давно зовут "седой".
Да и друзья, что помоложе,
признаться, надоели мне:
иной руки пожать не может,
чтоб не сказать о седине.
Ну что ж, мы были в жарком деле.
Пройдут года - заговорят,
как мы под тридцать лет седели
и не старели в шестьдесят.
                                                                     Седина
                                                     Автор: Степан Щипачёв

Глава 5 ( Фрагмент )

Матушка долго была бесплодна, а потом – в тридцать шесть лет родила Василия, в тридцать восемь – Дмитрия, в сорок – Андрея, а в сорок четыре добавила к ним ещё и Даниила.

На том её деторождение прекратилось.

Но и то – великое счастье, четверо сыновей!

В конце двадцатых годов отца Александра изгнали из родной епархии, он мыкался, испил до дна горькую чашу, покуда не оказался в Орехово - Зуеве, где получил, наконец, место священника в соборе, настоятелем которого был к тому времени Сергий Воскресенский.

Здесь они познакомились, подружились и навсегда полюбили друг друга.

Александр Сергия – за неиссякаемый ум и широкую душу, Сергий Александра – за его детскую непосредственность и необычайные дарования собеседника, которые позволяли ему быть непревзойдённым исповедником и проповедником.

Исповедуя или проповедуя, отец Александр всегда бывал лаконичен и точен, находил упоительные образы и великолепные сравнения, так что на исповедь к нему всегда собиралась толпа, а когда он выходил в конце службы, по храму разносилось радостное:

«Сегодня батюшка Александр будет проповедь читать!»

Когда Сергий покинул Орехово - Зуево, таланты Александра пошли батюшке во вред – другие священники завидовали тому, как его любит паства, и стали строить козни.

Долго он терпел, но, в конце концов, не выдержал и отправился к своему другу.

Сергий к тому времени уже был в Москве архиепископом, управляющим делами Патриархии, а до того побывал на епископстве и в Коломне, и в Бронницах, и в Дмитрове.

Отец Александр чистосердечно пожаловался ему на жизнь и незаслуженные гонения от своих же, и тот посодействовал его переводу в Латвию, где открылось место настоятеля храма в селе Тихом, которое официально по-латышски именовалось Текексне.

Здесь отец Александр впервые зажил спокойно и безмятежно, обожаемый паствой и не обижаемый властями.

Сыновья его были пристроены в Москве и Ленинграде, трое старших тоже стали священниками, младший служил моряком в Севастополе, и можно было теперь насладиться полнотой своего цветущего шестидесятилетнего возраста, когда в мужчине постепенно угасают чадящие страсти и распахивается радость мудрого собеседования с Божьим миром.

К этому времени в бороде и власах батюшки Александра стала образовываться благородная и весьма пригожая седина.

Матушка Алевтина, более всего любившая читать писателя Николая Лескова и заимствовать из его сочинений разные забавные слова, ласково называла мужа:

– Зайчик мой подседелый.
                                                                                                                                              -- из романа Александра Сегеня - «Поп»

( кадр из фильма «Поп» 2009 )

СОЛЬ

Мёд… молоко…
Масло с редькою в сборе…
Недалеко
До поваренной соли.

Съел я её —
Не измерить кулём,
даже вагон —
Это малая малость!
Как равноправная
За столом
Вместе со всеми
Она появлялась.

Детство крестьянское —
Это не рай
И не кондитерская
Со сластями.
— Солоно?
— Солоно, мама!
— Давай
Ешь на здоровье
И крепни костями!
Ел я
По маминой просьбе
И креп,
Грудь подставляя
Под ливни и грозы.
Тысячу раз
Сыпал соль я на хлеб,
На комоватые,
Мягкие ноздри.
                                             Соль (отрывок)
                                         Автор: Виктор Боков

Всю осень и зиму Трофим почти не вставал с постели: тяжело болел.

Ныло в пояснице, ломило в плечах, крутило руки, ноги, да так, что хотелось кричать, выть на всю хату.

Приезжал из города сын, Роман, возил Трофима в больницу.

Доктор, о котором говорили в деревне разное (рассказывали будто он — это ж надо додуматься! — не перевязывает раны бинтом, а заклеивает клеем, пробовал даже приклеить корове хвост, когда та было оторвала его, замотав за куст шиповника), долго осматривал Трофима, прикладывал трубочку то к спине, то к груди, слушал, странно как-то морщил лоб, будто перед этим проглотил кислую сливу, потом сел за стол и объявил, что ничего страшного нет, обычное недомогание, простуда.

Он выписал на продолговатом листочке бумаги порошков, мазей, посоветовал Трофиму чаще парить свои старые кости в горячей воде, теплей укрываться ночью и «к весне, дед, будешь танцевать польку».

Трофим ни чуточки не поверил доктору — слишком уж молод он был, да и если бы разбирался хоть сколько - нибудь в болезнях, разве занимался бы глупостями: приклеивал корове оторванный хвост, — однако же пил порошки, натирался мазями, грел в печи, в чугунке, воду и парил ноги, совсем не снимал с себя ни днём, ни ночью кожуха и валенок.

И всё поглядывал на окна, ждал весны, тепла.

«Выберусь вот на зелёную травку, отогреюсь на солнце, тогда и поправлюсь» — думал он.

Проскрипела полозьями под окнами зима. Отвыли, отгуляли метели. Отзвенели ледяным звоном морозы.

Всё чаще и чаще начало показываться из-за туч солнце.

Закапала сначала скупо, потом гуще, веселей весенняя капель.

Оголилась, жирно зачернела земля.

Вернулись из тёплых краев ласточки, стали вить по застрешьям гнёзда, защебетали, радуясь весне, теплу.

Зазеленели луга, оделись в летний убор деревья.

Пророкотал, прокатился, словно на разбитой колымаге, по небу из края в край гром.

Пошло в трубку жито.

Ладный поднялся над землёй ячмень, загорелись огуречным цветом грядки на огородах.

По последнему разу окучили картошку.

И во дворах послышался перезвон кос — люди отбивали их, точили; подгоняли косовища, ручки — готовились к косьбе.

А здоровье к Трофиму так и не возвращалось.

По-прежнему ныла поясница, ломило спину, крутило руки, ноги.

И всё чаще, выйдя во двор, он со щемящей болью и сожалением вспоминал доктора, к которому зимой возил его сын, Роман, слова доктора, сказанные им, наверное, затем, чтобы обнадежить, утешить старика — «к весне, дед, будешь танцевать польку».

И про себя печально усмехался.

«Оттанцевал я, должно быть, своё. Пора!.. И так зажился на этом свете — слава богу, восьмой десяток разменял…»

Нельзя сказать, что Трофиму очень уж не хотелось умирать, покидать этот свет.

Просто лежала на душе какая-то непонятная тоска, сожаление.

Почему тосковал, о чем сожалел — он и сам хорошо не знал.

Казалось иной раз, что не всё ещё сделано, не всему даден надлежащий лад, не всё познано, пережито, и впереди его ждёт нечто необычайное, ради чего он и родился на этот свет, ради чего и жил, работал столько лет.

И опять же — что именно ждёт его, зачем ему надо жить — додуматься никак не мог.

И всё это непонятное, неведомое вынуждало его терпеть боль, пить горькие.

Как дубовая кора, порошки, греть в чугунах воду и парить ноги, не снимать с себя ни днём, ни ночью кожуха, словом, держаться за жизнь, как, должно быть, держится за неё, не хочет умирать всё живое…

                                                                                                                                                    -- фрагмент из рассказа Бориса Саченко - «Соль»

Столица парнишку сгубила.. И вышел я вслед за толпой

Столица парнишку сгубила.. И вышел я вслед за толпой - Переделанная строчка из старинного романса "У церкви стояла карета"

Как всегда, шумит и ярко светит,
Будто отгоняя бесов прочь,
Город, что за жизнь мою в ответе
В эту судьбовыносную ночь.

Столько долгих лет в него врастала,
Верность добровольную храня.
Если вдруг уеду я с вокзала,
Вспомнит ли — прохожую меня,

Что любила плавный ход трамвая,
Но при этом топала пешком,
Улицы и скверики листая.
Обживала город словно дом…

… Прикипел сиреневою пеной
К парковой скамейке майский день.
Вечер обдал ледяной сиреной.
Коброй в стойке вытянулась тень.

Тёплое остыло. Слишком поздно.
Самокаты с шелестом скользят
И пугают тех, кто в эйрподсах (*).
Оставаться в городе нельзя.

                                                                      Столичный город (отрывок)
                                                                                 Автор: Артемьевна

(*) И пугают тех, кто в эйрподсах - AirPods — это беспроводные Bluetooth - наушники от компании Apple. Они представляют собой два раздельных наушника (так называемые TWS - наушники), которые используют жесты для взаимодействия с пользователем. Например, вынимание наушника из уха приостанавливает воспроизведение, а возврат на место — продолжает его. Двойное касание наушника позволяет запустить голосового ассистента Siri или управлять воспроизведением музыки.

Часть 1. Глава 3 ( Фрагмент )

Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не рассудит какого - нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведёт доказательства, а в заключение ещё почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чём - нибудь посоветуется.

Между тем сам как двадцать пять лет назад определился в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос.

Ни ему самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошёл выше.

Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах он решал всё ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места — словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, — он был совсем другой человек: тут его не хватало — ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог что выйдет.

Точно ребёнок: там недоглядит, тут не знает каких - нибудь пустяков, там опоздает и кончит тем, что бросит дело на половине или примется за него с конца и так всё изгадит, что и поправить никак нельзя, да ещё он же потом и браниться станет.

Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и своё ловко пройдённое поприще служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе.

Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему - нибудь, кроме мудрёной науки хождения по делам.

Он года три посылал его к священнику учиться по-латыни.

Способный от природы мальчик в три года прошёл латынскую грамматику и синтаксис и начал было разбирать Корнелия Непота (*), но отец решил, что довольно и того, что он знал, что уж и эти познания дают ему огромное преимущество над старым поколением и что, наконец, дальнейшие занятия могут, пожалуй, повредить службе в присутственных местах.

Шестнадцатилетний Михей, не зная, что делать с своей латынью, стал в доме родителей забывать её, но зато, в ожидании чести присутствовать в земском или уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого человека.

Он с юношескою впечатлительностью вслушивался в рассказы отца и товарищей его о разных гражданских и уголовных делах, о любопытных случаях, которые проходили через руки всех этих подьячих старого времени.

Но всё это ни к чему не повело.

Из Михея не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба не разрушила замыслов старика.

Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить её к делу, но за смертью отца он не успел поступить в суд и был увезён в Петербург каким-то благодетелем, который нашёл ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нём.

Так Тарантьев и остался только теоретиком на всю жизнь.

В петербургской службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать по своему произволу правые и неправые дела; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нём враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы, по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишённые силы вредить.

Может быть, от этого сознания бесполезной силы в себе Тарантьев был груб в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.

Он с горечью и презрением смотрел на свои настоящие занятия: на переписыванье бумаг, на подшиванье дел и т. п.

Ему вдали улыбалась только одна последняя надежда: перейти служить по винным откупам.

На этой дороге он видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом и не достигнутого.

А в ожидании этого готовая и созданная ему отцом теория деятельности и жизни, теория взяток и лукавства, миновав главное и достойное её поприще в провинции, применилась ко всем мелочам его ничтожного существования в Петербурге, вкралась во все его приятельские отношения за недостатком официальных.

Он был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей, Бог знает как и за что — заставлял, где и кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив.

Его никогда не смущал стыд за поношенное платье, но он не чужд был тревоги, если в перспективе дня не было у него громадного обеда, с приличным количеством вина и водки.

От этого он в кругу своих знакомых играл роль большой сторожевой собаки, которая лает на всех, не даёт никому пошевелиться, но которая в то же время непременно схватит на лету кусок мяса, откуда и куда бы он ни летел.

                                                                                                                            -- из романа Ивана Александровича Гончарова - «Обломов»
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) и начал было разбирать Корнелия Непота - Корнелий Непот (лат. Cornelius Nepos) — древнеримский историк и биограф, живший примерно в около 100 года до н. э. — после 32 года до н. э.. Принадлежал к сословию всадников, был другом Марка Туллия Цицерона, Тита Помпония Аттика и Гая Валерия Катулла, который посвятил ему книгу стихотворений.
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Каникулы строгого режима» 2009 )

По мотиву левых маршев

Она вошла... И всё затихло:
Беседы и бокалов звон,
И женщины вдруг сразу сникли,
Мужчины же со всех сторон

Её глазами поедали,
Впадая в бешеный экстаз,
Но жёны рядышком стояли
И "просекали" всё на раз.

И по причинам самым разным
Засобирались прочь скорей,
Из зоны уводя опасной
Своих воспрянувших мужей.

Но зря... Она не замечала
Вокруг сегодня никого
И очень скоро заскучала...
Ей лишь хотелось одного:

Чтобы увёз её отсюда,
Подальше от слепой тоски
Лихой красавец безрассудный
В уютный домик у реки.

Чтоб полыхал камин... И свечи
Дарили свой волшебный свет,
И на озябнувшие плечи
Накинут был пушистый плед...

                                                                  Королева бала (отрывок)
                                                                      Автор: Доскач Сергей

Комплимент как искусство женской речи. Фрагмент сериала "королева мечей"

Оливия Бранд ( Фрагмент )

Среди гостей был модный поэт – высокий, статный мужчина с вьющимися волосами, и Оливия, как я заметил, не сводила с него глаз.

Он же, польщённый таким вниманием, провозглашал тосты за её здоровье и рассыпался в любезностях, довольно слащавых и безвкусных.

Был там ещё известный писатель, редактировавший журнал анархистов; вдохновлённый красотой новой гостьи, он с особым красноречием обрушивался на богатство и социальное неравенство, попутно извергая на Оливию поток полупьяных комплиментов.

Впоследствии я часто встречал его у Оливии, и никогда он не мог исчерпать запаса своих дифирамбов.

Был там ещё… впрочем, не довольно ли?

Достаточно сказать, что за столом сидело по крайней мере человек двадцать мужчин и женщин разного возраста, разных занятий и убеждений, и все они, казалось, видели в Оливии королеву вечера.

Да она и правда была самой интересной и красивой из всех присутствующих женщин.

Бесшабашное веселье тех предвоенных лет! Сколько угодно коктейлей и шотландского виски!

Надо сказать, что Кассио оказался весьма щедрым хозяином.

К полуночи он пригласил нас всех к себе на квартиру в старом Гросвеноре, где опять было вино, музыка, сигары и где разговор ещё больше оживился.

Не было конца остротам и шуткам, весёлой болтовне о том о сём, обо всём на свете.

Помнится, одно обстоятельство привлекло тогда моё внимание и возбудило любопытство к этой молодой особе: какая-то ревнивая неприязнь к Оливии Бранд моей знакомой, с которой я был на том вечере.

Это ревнивое чувство не было связано с её отношением ко мне.

Она любила другого, и, хотя в то время он был далеко, её симпатии безраздельно принадлежали ему.

Но какие тирады я услышал по пути домой!

Какие колкие замечания о жизни Оливии!

Собственно говоря, кто она такая?

Выскочка, провинциальное ничтожество!

Жена лесопромышленника с Дальнего Запада, у которого, правда, куча денег, но сам он круглый невежда, чурбан неотёсанный!

Кстати, почему она живёт одна здесь, в Нью - Йорке, а он где-то там на Западе работает для неё?

А очень просто!

Потому что Оливия Бранд бессердечная авантюристка, не стесняющаяся жить на деньги человека, которого презирает и стыдится!

Она просто - напросто паразит, никчёмное создание, да ещё с претензиями на литературный и художественный вкус!

Воображает, что задаёт тон! Это она-то! Господи!

Ну уж и образец изысканности, нечего сказать! Деньги, деньги, деньги!

Роскошная квартира на Риверсайд - Драйв! Шикарный автомобиль!

Нацепила все свои меха и драгоценности, водит за собой целую свиту любовников и ещё смеет являться в Гринвич - Виллидж и рассуждать о правах трудящихся и о теориях Маркса и Кропоткина, она, видите ли, увлекается социализмом и левым движением!

Подумать только!

Каждый уважающий себя радикал должен держаться подальше от подобных фокусниц!

Экая лицемерка!

Вот уж подлинно гроб повапленный! (*)

(Боюсь, что мои эпитеты и сравнения несколько сумбурны, – что поделаешь, именно так выражалась моя приятельница.)

Однако это уже становится интересным, подумал я.

Что-то, видно, есть в этой Оливии Бранд, если она смогла вызвать такую бурю ненависти со стороны женщины тоже весьма незаурядной.

Кроме того, она в самом деле очень красива.

Где она живёт?

Она как будто не обратила на меня никакого внимания.

  -- из сборника психологических очерков и портретных новелл американского писателя Теодора Драйзера - «Галерея женщин»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Вот уж подлинно гроб повапленный! - «Гроб повапленный» — устаревшее выражение, которое используется в двух основных значениях:
О чём-либо, что прикрывается внешним блеском, но по сути ничтожно, пусто, никуда не годно.
О внешне привлекательном, но гнусном, отвратительном человеке.
Происхождение выражения связано с Евангелием от Матфея (Мф. 23:27). Христос сравнивает лицемеров с «гробами повапленными, которые красивы снаружи, а внутри полны мёртвых костей и всякой мерзости».
Первоначально «гроб повапленный» означал гроб, покрашенный вапой (вапь, вапа — по-древнерусски «краска»).
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из телесериала  «Королева мечей» 2000 - 2001 )

В красоте родных просторов

Я покинул дом когда-то,
Позвала дорога вдаль.
Не мала была утрата,
Но светла была печаль.

И годами с грустью нежной —
Меж иных любых тревог —
Угол отчий, мир мой прежний
Я в душе моей берёг.

Да и не было помехи
Взять и вспомнить наугад
Старый лес, куда в орехи
Я ходил с толпой ребят.

Лес — ни пулей, ни осколком
Не пораненный ничуть,
Не порубленный без толку,
Без порядку как - нибудь;
Не корчёванный фугасом,
Не поваленный огнём,
Хламом гильз, жестянок, касок
Не заваленный кругом;

Блиндажами не изрытый,
Не обкуренный зимой,
Ни своими не обжитый,
Ни чужими под землёй.

Милый лес, где я мальчонкой
Плёл из веток шалаши,
Где однажды я телёнка,
Сбившись с ног, искал в глуши…

Полдень раннего июня
Был в лесу, и каждый лист,
Полный, радостный и юный,
Был горяч, но свеж и чист.

Лист к листу, листом прикрытый,
В сборе лиственном густом
Пересчитанный, промытый
Первым за лето дождём.

                                                      «Василий Тёркин: 16. О себе» * (отрывок)
                                                                 Автор: Александр Твардовский
__________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) «Василий Тёркин: 16. О себе» - это лирическое отступление в поэме Александра Твардовского «Василий Тёркин».
__________________________________________________________________________________________________________________________________________

14 + ))

Глава вторая О том, как трудно увязать квантовую теорию и хулиганство ( Фрагмент )

.....................................................................

— Умаялись? — сказала она. — У нас ведь такой народ: что ни говори — всё одно не слушают.
— Нет, почему же, — возразил Дима, немного обидевшись, — меня слушали… Вам незаметно, Мария Фёдоровна, как растут культурные запросы, а мне, свежему человеку, очень видно…

— Что-то не видать культуры-то.
— Ну как же! Вот вам пример: на первое января сорокового года у нас было шестьдесят три тысячи двести сельских клубов, а на ту же дату этого года стало восемьдесят тысяч пятьсот.

— Гляди, как много! — сказала Мария Фёдоровна. — У вас мыло в ушах.
— Рост — на двадцать семь и три десятых процента, — продолжал Дима, искоса поглядывая на Матвея.

— Вот - вот. Давай в том же духе, — одобрил Матвей и вышел на улицу.

То ли от своей учёности, то ли от природной наивности, Дима совсем не понимал шуток и всегда удивлялся, чему смеются вокруг него люди.

Ещё в ту пору, когда он учился в педтехникуме… впрочем, пожалуй, достаточно уделять внимания этому городскому персонажу — колхозных писателей и так упрекают, что они отвлекаются на посторонние темы, описывают городских людей и даже сочиняют про них рассказы.

Обратимся лучше к Матвею.

Матвей вышел на крыльцо.

На дворе стояла такая темень, что не было видно даже неба.

Будто пропало куда-то Пеньково и во всём мире остался только Матвей, да тёмная ночь, да строгая тишина — такая тишина, что кашлянуть совестно.

Впрочем, так могло показаться постороннему человеку.

А Матвей ясно и отчётливо чувствовал в темноте всю деревню, каждую избу, каждое деревце, каждый палисадник.

И ничего удивительного: с раннего детства истоптал он босыми ногами все изгибы тропинок, и каждый кустик, каждый камешек навеки врезались ему в память.

Вон слабо светятся окна в длинной, как вагон, избе Тятюшкиных.

У них много детишек, и лампу, видимо, завесили газетой, чтобы не мешать им спать.

Вдали яркой звёздочкой блестит боковое оконце у Евсея Евсеевича.

Между этими огоньками густая темень — там изба Матвея.

Мать давно подоила корову, оставила на столе крынку с парным молоком и легла.

У Глечикова закрыты ставни, но сквозь щели пробиваются ровные линии света; сбежал всё - таки старик из правления, повесил снаружи замок, будто его нет дома, а сам, наверное, сидит и пьёт чай с конфетами.

Матвей нащупал скамейку и сел. Ему было скучно.

«Уезжать надо, — подумал он. — Подаваться на производство».

Может быть, он и уедет.

Но когда - нибудь через много лет неожиданно, ни с того ни с сего, вспыхнет в его памяти эта тёмная ночь, слабые огни в окнах и строгая тишина, предвещающая появление новой луны.

Вспомнится ему и эта скамейка, и шишковатая от сучков, старая, щербатая доска её, вспомнится всё, чему он сейчас закрыл душу, вспомнится всё, до самого маленького конопатого камешка на дороге.

И тогда он впервые поймёт прелесть покойных вечерних деревенских огней и пахучего предосеннего простора и часто потом станет вызывать в памяти этот навсегда ушедший вечер, и не раз попрекнёт себя за то, что не ценил покойную материнскую красоту родной деревни, за то, что обидел её своим равнодушием.

                                                                                                                -- из повести Сергея Петровича Антонова - «Дело было в Пенькове»

После дождя ( © )

За окнами давка, толпится листва,
И палое небо с дорог не подобрано.
Всё стихло. Но что это было сперва!
Теперь разговор уж не тот и по-доброму.

Сначала всё опрометью, вразноряд
Ввалилось в ограду деревья развенчивать,
И попранным парком из ливня — под град,
Потом от сараев — к террасе бревенчатой.

Теперь не надышишься крепью густой.
А то, что у тополя жилы полопались, —
Так воздух садовый, как соды настой,
Шипучкой играет от горечи тополя.

Со стёкол балконных, как с бёдер и спин
Озябших купальщиц, — ручьями испарина.
Сверкает клубники мороженный клин,
И градинки стелются солью поваренной.

Вот луч, покатясь с паутины, залёг
В крапиве, но, кажется, это ненадолго,
И миг недалёк, как его уголёк
В кустах разожжётся и выдует радугу.

                                                                                 После дождя
                                                                       Автор: Борис Пастернак

Часть первая. 8 июля ( Фрагмент )

Сегодня после ужина Вера с Лидой играли в четыре руки Пятую симфонию Бетховена.

Страшная эта музыка: глубоко - тоскующие звуки растут, перебивают друг друга и обрываются, рыдай; столько тяжёлого отчаяния в них.

Я слушал и думал о себе.

Наташа стояла на балконе, облокотясь о решётку, и неподвижно смотрела в тёмный сад.

Да, и ей нелегко…

В речах этого Гаврилова на неё пахнуло из другого мира, далёкого и светлого, — мира, в котором нет сомнений, в котором всё живо и сильно.

Но где путь туда?

Я смотрел на Наташу, и у меня сжималось сердце: как грустно опущена её голова, сколько затаённого страдания во всей её фигуре…

Почему так дорога стала мне эта девушка?

Мне хотелось подойти к ней и крепко пожать ей руку.

Но что я скажу ей, и на что ей моё сожаление? Она его отвергнет.

А звуки по-прежнему горько плакали. Чище и глубже становилось от них горе.

И мне казалось: я найду, что сказать…

Я вышел на балкон.

Недавно был дождь, во влажном саду стояла тишина, и крепко пахло душистым тополем; меж вершин елей светился заходящий месяц, над ним тянулись тёмные тучи с серебристыми краями; наверху сквозь белесоватые облака мигали редкие звёзды.

— Хочешь, Наташа, на лодке ехать? — спросил я, помолчав.

Наташа очнулась и оглядела меня недоумевающим, отчуждённым взглядом.

— Пойдём, — сказала она.

Мы спустились по влажной тропинке к реке.

— Как река прибыла! — тихо сказала Наташа, видимо, чтоб только сказать что - нибудь.
— Да. И посмотри, какая тишина кругом: голосов ночи совсем нет. Это так всегда после дождя.
— А ну! — Наташа остановилась и стала слушать.

Потом пошла дальше.

Теперь я видел, что обманулся в себе: я не знал, как начать и о чём говорить.

Мы сели в лодку и отплыли.

Месяц скрылся за тучами, стало темней; в лощинке за дубками болезненно и прерывисто закричала цапля, словно её душили.

Мы долго плыли молча. Наташа сидела, по-прежнему опустив голову.

Из-за тёмных деревьев показался фасад дома; окна были ярко освещены, и торжествующая музыка разливалась над молчаливым садом; это была последняя, заключительная часть симфонии, — победа верящей в себя жизни над смертью, торжество правды и красоты и счастья бесконечного.

Наташа вдруг подняла голову.

— Митя! Помнишь, мы раз с тобою шли по саду, я тебя спрашивала, что мне делать? Ты говорил тогда про сельскую учительницу. Скажи мне правду: ты верил в то, что говорил?

Я несколько времени молчал; я не ожидал, что она так прямо, ребром, поставит вопрос.

— Что тебе сказать на это? — ответил я наконец. — Верил ли я? Да, Наташа, я верил. Но… Ты хочешь правды. Я видел, как ты смотрела на меня, когда я сюда приехал, видел, что ты чего-то ждала от меня. Меня это очень мучило, но что я мог сделать? Ты от меня ожидала разрешения своих вопросов! Голубушка, ты ошиблась. Рассказывать ли тебе, как я прожил эти три года? Я только обманывал себя «делом»; в душе всё время какой-то настойчивый голос твердил, что это не то, что есть что-то гораздо более важное и необходимое; но где оно? Я потерял надежду найти. Боже мой, как это тяжело! Жить — и ничего не видеть впереди; блуждать в темноте, горько упрекать себя за то, что нет у тебя сильного ума, который бы вывел на дорогу, — как будто ты в этом виноват. А между тем идёт время…

Есть силы, — боже, гибнут силы!
Есть пламень честный, — гаснет он!

Ты подозреваешь, что я сам не верю… Не верю?

Наташа, голубушка, я верю, всею силою души верю, — это ты ошибаешься.

Люби ближнего твоего, как самого себя, — нет больше этой заповеди.

Если бы её не было, мне страшно, что бы было со мною.

И ты поверишь, что я не фразы говорю.

Но тебе нужно другое. Жить для других, работать для других…

Всё это слишком общо.

Ты хочешь идеи, которая бы наполнила всю жизнь, которая бы захватила целиком и упорно вела к определённой цели; ты хочешь, чтоб я вручил тебе знамя и сказал: «Вот тебе знамя, — борись и умирай за него»…

Я больше тебя читал, больше видел жизнь, но со мною то же, что с тобой: я не знаю! — в этом вся мука.

Наташа сидела, подперев подбородок рукою, и сумрачно слушала.

Как не похожа была она теперь на ту Наташу, которая две недели назад, в этой же лодке с жадным вниманием слушала мои рассказы о службе в земстве!

И чего бы я ни дал, чтобы эти глаза взглянули на меня с прежнею ласкою.

Но тогда она ждала от меня того, что даёт жизнь, а теперь я говорил о смерти, о смерти самой страшной, — смерти духа.

И позор мне, что я не остановился, что я продолжал говорить.

                                                              -- из повести Викентия Викентьевича Вересаева (настоящая фамилия Смидович) - «Без дороги»

( художник Эдуара Мане; картина «Балкон» 1868 - 1869 )

На край света

III

Гуляет белая овца
за нею ходит Козерог
с большим лицом в кругу святых
в лохматой сумке как земля
стоит на пастбище, как дом
внизу земля, а сверху гром
а сбоку мы, кругом земля
над нами Бог в кругу святых
а выше белая овца
гуляет белая овца.
                                                   Овца (отрывок)
                                              Автор: Даниил Хармс

В деревне свадьба!

Выходила замуж очаровательная, хрупкая, изящная, красавица, восемнадцатилетняя Мила Лапушкина.

Жених – Сергей Убоев.

Срочную службу он проходил в ВДВ и вот уже скоро год как вернулся из армии.

Вот уж про кого можно сказать  - «Косая сажень в плечах».

Высокий, стройный, красивый, уверенный в себе мужчина с широкими  плечами и накачанными мышцами.

Впервые встретил Милу в деревенском магазине.

Пока ожидал своей очереди, не сводил с неё глаз.

Мила неоднократно  встречаясь глазами с взглядом Сергея, в смущении опускала глаза.

Не выдержав его не скромных взглядов, возмутилась, – Мужчина, что Вы так смотрите? Вы меня смущаете. – Опустила глаза.

- А то и смотрю, Вы очень красивая и я хочу сделать Вам предложение.
- Какое ещё предложение? - по-детски, наивно удивилась Мила, широко открыв глаза с восточным разрезом.

- Выходите за меня замуж.
- Ой. Зачем Вы так шутите? Не надо, – снова опустила глаза смущаясь.

Тихо произнесла.

- Мне надо бабушке сито для муки… -  мелькнула мысль, – «Зачем я это ему говорю» - в смущении отвернулась.

Сергей подошёл к ней, взял за плечи, - выходи за меня замуж.

Мила почувствовала крепкие руки Сергея, лёгкий приятный озноб пробежал по всему телу, сбивалось дыхание – Зач - ем Вы т - ак? Это не - епра - авильно.

Она не могла противиться, наконец, невероятными усилиями воли собрала силы, тихо сказала, – пустите.

Сергей повернул её к себе, легонько прижал, - не - е - ет, ты теперь моя и я тебя ни - ку - да не отпущу. – Обратился к продавцу, - Дайте шампанское, коробку конфет, сито и халат для бабушки.

- Какой халат? – спросила продавец.
- Самый красивый. Пойдём к бабушке в гости, будем её подкупать.

- Не надо. Зачем. Я сама куплю. - Совсем засмущалась Мила, щёки её покраснели.

Двигая плечами освободилась от рук Сергея.

- Соглашайся, Милаха. За такого я и сама бы пошла. - Подшучивала моложавая женщина за прилавком.
- Мне ещё рано. - Парировала Мила.

- «Замуж никогда не рано и никогда не поздно», главное, что бы позвали. Иди пока берут. Эх, меня бы позвал. Я бы за ним на край света без оглядки… - с явной завистью и тоской в глазах, говорила женщина продавец.

                                                                                  -- из сборника рассказов Анатолия Матиенко - «Свадьба. Деревенские рассказы»

( кадр из фильма «Журавушка» 1968 )

По формуле любви

По формуле любви - Заимственная отсылка к повести Алексея Николаевича Толстого - «Граф Калиостро»

На ярмарке перед толпою пёстрой,
Переступив запретную черту,
Маг - шарлатан Джузеппе Калиостро
Волшебный свой стакан поднёс ко рту.
И тут же пламя вырвалось клубами,
И завертелась площадь колесом,
И жарко стало, как в турецкой бане,
И разбежался ярмарочный сонм.
И дрогнула от дребезга и треска Вселенная.
И молния взвилась…

Лишь акробатка закричала резко:
«Довольно, сударь! Сгиньте с наших глаз!»
Но Калиостро возразил любезно:
«Малютка, я ещё не превращён
В игрушку вашу. Поглядите в бездну...»
И он взмахнул пылающим плащом.

                                                                                  Калиостро (отрывок)
                                                                             Автор: Павел Антокольский

Гордость и Предубеждение (Pride and Prejudice) 2005 (сцена на мосту)

Часть 2. Глава XI  ( Фрагмент )

Оно бы ничего, но все эти господа и госпожи смотрели на него так странно; и это, пожалуй, ничего.

Прежде, бывало, иначе на него и не смотрели благодаря его сонному, скучающему взгляду, небрежности в одежде.

Но тот же странный взгляд с него переносили господа и госпожи и на Ольгу.

От этого сомнительного взгляда на неё у него вдруг похолодело сердце; что-то стало угрызать его, но так больно, мучительно, что он не вынес и ушёл домой, и был задумчив, угрюм.

На другой день милая болтовня и ласковая шаловливость Ольги не могли развеселить его.

На её настойчивые вопросы он должен был отозваться головною болью и терпеливо позволил себе вылить на семьдесят пять копеек одеколону на голову.

Потом, на третий день, после того когда они поздно воротились домой, тётка как-то чересчур умно поглядела на них, особенно на него, потом потупила свои большие, немного припухшие веки, а глаза всё будто смотрят и сквозь веки, и с минуту задумчиво нюхала спирт.

Обломов мучился, но молчал.

Ольге поверять своих сомнений он не решался, боясь встревожить её, испугать, и, надо правду сказать, боялся также и за себя, боялся возмутить этот невозмутимый, безоблачный мир вопросом такой строгой важности.

Это уже не вопрос о том, ошибкой или нет полюбила она его, Обломова, а не ошибка ли вся их любовь, эти свидания в лесу, наедине, иногда поздно вечером?

«Я посягал на поцелуй, — с ужасом думал он, — а ведь это уголовное преступление в кодексе нравственности, и не первое, не маловажное! Ещё до него есть много степеней: пожатие руки, признание, письмо… Это мы всё прошли. Однако ж, — думал он дальше, выпрямляя голову, — мои намерения честны, я…»

И вдруг облако исчезло, перед ним распахнулась светлая, как праздник, Обломовка, вся в блеске, в солнечных лучах, с зелёными холмами, с серебряной речкой; он идёт с Ольгой задумчиво по длинной аллее, держа её за талию, сидит в беседке, на террасе…

Около неё все склоняют голову с обожанием — словом, всё то, что он говорил Штольцу.

«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание — всё это должно быть залогом счастья всей жизни и не повторяться у чистой женщины. Что ж я? Кто я?» — стучало, как молотком, ему в голову.

«Я соблазнитель, волокита! Недостаёт только, чтоб я, как этот скверный старый селадон (*), с маслеными глазами и красным носом, воткнул украденный у женщины розан в петлицу и шептал на ухо приятелю о своей победе, чтоб… чтоб… Ах, Боже мой, куда я зашёл! Вот где пропасть! И Ольга не летает высоко над ней, она на дне её… за что, за что…»

Он выбивался из сил, плакал, как ребёнок, о том, что вдруг побледнели радужные краски его жизни, о том, что Ольга будет жертвой.

Вся любовь его была преступление, пятно на совести.

Потом на минуту встревоженный ум прояснялся, когда Обломов сознавал, что всему этому есть законный исход: протянуть Ольге руку с кольцом…

— Да, да, — в радостном трепете говорил он, — и ответом будет взгляд стыдливого согласия… Она не скажет ни слова, она вспыхнет, улыбнётся до дна души, потом взгляд её наполнится слезами…

Слёзы и улыбка, молча протянутая рука, потом живая резвая радость, счастливая торопливость в движениях, потом долгий, долгий разговор, шёпот наедине, этот доверчивый шёпот душ, таинственный уговор слить две жизни в одну!

В пустяках, в разговорах о будничных вещах будет сквозить никому, кроме их, не видимая любовь.

И никто не посмеет оскорбить их взглядом…

Вдруг лицо его стало так строго, важно.

«Да, — говорил он с собой, — вот он где, мир прямого, благородного и прочного счастья! Стыдно мне было до сих пор скрывать эти цветы, носиться в аромате любви, точно мальчику, искать свиданий, ходить при луне, подслушивать биение девического сердца, ловить трепет её мечты… Боже!»

Он покраснел до ушей.

«Сегодня же вечером Ольга узнает, какие строгие обязанности налагает любовь; сегодня будет последнее свидание наедине, сегодня…»
                                                                                                                         -- из романа Ивана Александровича Гончарова - «Обломов»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) я, как этот скверный старый селадон - Селадон (от имени героя пасторального романа «Астрея» французского писателя Оноре д’Юрфе) — устаревшее понятие. Первоначально так называли сентиментального влюблённого, а позднее — назойливого ухаживателя, волокиту, обычно пожилого.
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Гордость и предубеждение» 2005 )

Отдых в неброских тонах

Смотрю и не вижу… На кончиках пальцев
Погасли последние вспышки…
Ты слишком чужой. И опять рад стараться,
А мне как-то снова… не слишком.
Ты слышишь, как кровь протекает в сосудах,
Ты с каждой секундой дороже…
Я многое знал. Но, пожалуй, забуду,
Что мы бесконечно похожи…
Ты так и ни разу не вскрыл свои вены,
Лишь пил крепкий кофе ночами.
Предательски мучили тёплые стены,
Часы неприступно молчали…
Теперь всё иначе? Практически просто.
Свернули по разным дорогам.
Ты — в сером. И я не особенно броско…
Но прошлое… Больно… Немного.

                                                                                Неброско
                                                                    Автор: Настя Булавка

Отрывок из фильма "Из жизни отдыхающих" реж. Н. Губенко

За время ожидания в унылом вестибюле, увешанном шляпами, картузами, хлыстами и перчатками, я успел присмотреться к кое - кому из тех людей, с которыми мне предстояло провести несколько недель.

Было около двух часов; одни парами или по трое разгуливали по комнате и беседовали, другие читали, все были в обычных спортивных костюмах — мягких шерстяных рубашках, брюках - гольф, чулках и спортивных туфлях.

В большинстве своём это, по-видимому, были так называемые люди умственного труда — врачи, адвокаты, священники, актёры, писатели; немало здесь было коммерсантов, промышленников, политических деятелей и просто светских бездельников — молодых и среднего возраста, утомлённых непрерывной погоней за удовольствиями.

Я сразу же узнал известного нью - йоркского судью и актёра, прославленного во всех странах, где говорят по-английски.

И другие, как мне сообщили потом, тоже занимали видное положение в обществе, кто в силу своего происхождения, а кто благодаря собственным стараниям.

Все эти умные и образованные люди, как я понял впоследствии, приезжали сюда потому, что они сами или их родственники всерьёз верили или по крайней мере находили удовлетворение в диковинном методе лечения, благодаря которому Калхейн прославился.

Как я уже говорил, я был настроен скептически.

Всякие медицинские теории со всевозможными «измами» никогда не внушали мне доверия.

Однако, пока я дожидался, произошёл случай, который произвёл на меня известное впечатление.

К подъезду подкатил легковой автомобиль, в котором сидел какой-то тощий субъект с надменным выражением лица.

Он явно ждал, что его выйдут встречать.

Никого не дождавшись, он осторожно выбрался из машины и, удостоверившись, что его многочисленные чемоданы и саквояжи сгружены на усыпанную гравием площадку перед санаторием, отпустил шофёра и вошёл в дом.

— Где же мистер Калхейн? — спросил он.

Так как, кроме меня, в вестибюле никого не было, я ответил:

— Не знаю, он был здесь, но ушёл. Наверное, сейчас кто - нибудь придёт.

Новоприбывший стал расхаживать взад и вперёд.

— Необычный способ принимать гостей. Я телеграфировал о своём прибытии.

Он продолжал беспокойно и сердито шагать по комнате, время от времени поглядывая в окно, потом сказал, что всё это очень странно.

Я с ним согласился.

Прошло минут пятнадцать, а к нам всё ещё никто не выходил.

Те из служителей или пациентов, которые случайно проходили через вестибюль, не удостаивали нас даже взглядом.

— Это ни на что не похоже, — злился новоприбывший, продолжая ходить по комнате. — Три часа тому назад я отправил телеграмму. Здесь я сижу уже сорок пять минут. Так дела не делают, если хотите знать.

Наконец наш грозный хозяин явился.

Он, видимо, направлялся по своим делам и совсем не собирался разговаривать с нами.

Однако, заметив нас, или, вернее, нового пациента, он с тем же холодным и равнодушным видом посмотрел на него, но не выказал никакого намерения извиниться за своё опоздание.

— Вы хотели меня видеть? — отрывисто буркнул он.

Новоприбывший прямо весь трясся от злости, как оса.

Он чувствовал себя оскорблённым тем, что к его особе не отнеслись с должным уважением.

— Вы мистер Калхейн? — спросил он резко.

— Я.

— Моё имя — Сквайрс, — объявил он. — Я дал вам телеграмму из Буффало и заказал комнату, — продолжал он, сердито размахивая рукой.

— Ошибаетесь, вы ничего не заказывали, — мрачно ответил хозяин, не скрывая своего желания выказать полное безразличие и даже презрение к мистеру Сквайрсу. — Вы просто запрашивали, можно ли получить здесь комнату.

Больше он ничего не прибавил, но в вестибюле вдруг повеяло холодом.

Мистер Сквайрс понял, что его неправильно информировали о порядках в этом санатории и что он допустил какую-то ошибку.

— А-а, конечно... Ну так как же, есть у вас комната?

— Не знаю. Вряд ли. Мы принимаем далеко не всех.

Взгляд его при этом, казалось, насквозь просверлил будущего пациента.

— Да, но мне говорили... мой друг, мистер X... — не то сердясь, не то извиняясь, мистер Сквайрс пустился сбивчиво объяснять, как он сюда попал.

— Я знать не знаю ни вашего друга, ни того, что он вам говорил. Если он сказал вам, что у нас можно заказать комнату по телеграфу, он ошибся. К тому же вы сейчас разговариваете не с вашим другом, а со мной. Но раз вы уже здесь, я готов посмотреть, нельзя ли что - нибудь сделать, если, конечно, вы согласны присесть и отдохнуть. Сейчас я ничего не могу решить. Придётся подождать. — Он повернулся и вышел.

Мистер Сквайрс застыл в изумлении.

— Ну и ну! — сказал он мне немного погодя и нервно зашагал из угла в угол. — Если хочешь попасть сюда, нужно мириться с этим, но встречают здесь по меньшей мере странно. — Он понуро уселся и стал ждать.

Потом, когда конторщик заносил наши имена в регистрационную книгу, мистер Сквайрс пожаловался, что у него не в порядке лёгкие.

Приехал он издалека, кажется, из Денвера.

Ему сказали, что достаточно послать телеграмму, особенно для такого человека, как он.

— Да, так многие думают, — флегматично заметил конторщик, — но они не знают мистера Калхейна. Он поступает так, как ему нравится. Мне кажется, он держит санаторий для собственного удовольствия, а не ради денег. Желающих попасть к нам всегда больше, чем мы принимаем.

Я начал кое - что понимать.

Кто знает, может быть, санаторий и в самом деле заслужил свою славу.

И, однако, я не представлял себе по-настоящему, куда я попал, до тех пор, пока после скудного ужина не направился в отведённую мне скромно обставленную комнату, сильно смахивающую на тюремную камеру.

Ровно в девять часов погас свет.

Я зажёг тоненькую свечку и хотел было разобрать саквояж, как вдруг из коридора послышался голос: «Гасите свечи! Скорее! Все в постель!»

Тут я понял всю строгость режима в этом санатории.

                                                                                    -- фрагмент из рассказа Теодора Драйзера - «Калхейн, человек основательный»

( кадр из фильма «Из жизни отдыхающих» 1980 )

В глазах ласточки

Мы ранили друг друга невзначай,
И болью в сердце прижилась та ссора.
Но ты прислушайся к себе, ты примечай:
Не оборвали мы с тобою разговора.

И не забыть нам нежности нежней,
И всё тяну к тебе свои я руки.
Исправить я хочу всё поскорей,
И позабыть все горестные муки.

А ты ревнуешь, знаю, но молчишь.
Застыла грусть - тоска в оконной раме.
Куда-то в пропасть будто бы летишь,
Весь в паутине, щупальцах и спаме.

Я вижу всё, я чувствую тебя
И мысленно веду с тобой беседу.
Не выдержу, наверно, любя:
Возьму билет и в ночь к тебе приеду.

Не бойся жить. Опомнишься потом,
Да будет поздно, уверяю.
Нашли любовь с таким вот мы трудом,
И как легко мы всё - таки теряем!!!

                                                                                     Разговор..
                                                                            Автор: Елена Инина

Анна Пингина - Ласточка. Anna Pingina - Lastochka (The Swallow).

Глава 21 ( Фрагмент )

Кревель не очень мне верит, и я его понимаю.

Между мной и Магой пролегли целые заросли слов, и едва нас с ней разделили несколько часов и несколько улиц, как моя беда стала всего лишь называться бедой, а моя любовь лишь называться моей любовью…

И с каждой минутой я чувствую всё меньше, а помню всё больше, но что такое это воспоминание, как не язык чувств, как не словарь лиц, и дней, и ароматов, которые возвращаются к нам глаголами и прилагательными, частями речи, и потихоньку, по мере приближения к чистому настоящему, постепенно становятся вещью в себе,

и со временем они, эти слова, взамен былых чувств навевают на нас грусть или дают нам урок, пока само наше существо не становится заменой былого, а лицо, обратив назад широко раскрытые глаза, истинное наше лицо, постепенно бледнеет и стирается, как стираются лица на старых фотографиях, и мы — все до одного — вдруг оборачиваемся Янусом.

Всё это я говорю Кревелю, но на самом деле я разговаривал с Магой, теперь, когда мы далеко друг от друга.

Я говорю ей это не теми словами, которые годились лишь для того, чтобы не понимать друг друга; теперь, когда уже поздно, я начинаю подбирать другие, её слова, слова, обёрнутые в то, что ей понятно и что не имеет названия, — в ауру и в упругость, от которых между двумя телами словно проскакивает искра и золотою пыльцой наполняется комната или стих.

А разве не так жили мы всё время и всё время ранили друг друга, любя?

Нет, мы не так жили, она бы хотела жить так, но вот в который раз я установил ложный порядок, который только маскирует хаос, сделал вид, будто погрузился в глубины жизни, а на самом деле лишь едва касаюсь носком ноги поверхности её пучин.

Да, есть метафизические реки, и она плавает в них легко, как ласточка в воздухе, и кружит, словно заворожённая, над колокольней, камнем падает вниз и снова стрелой взмывает вверх.

Я описываю, определяю эти реки, я желаю их, а она в них плавает.

Я их ищу, я их нахожу, смотрю на них с моста, а она в них плавает.

И сама того не знает, точь - в - точь как ласточка.

А ей и не надо этого знать, как надо мне, она может жить и в хаосе, и её не сдерживает никакое сознание порядка.

Этот беспорядок и есть её таинственный порядок, та самая богема тела и души, которая настежь открывает перед ней все истинные двери.

Её жизнь представляется беспорядком только мне, закованному в предрассудки, которые я презираю и почитаю в одно и то же время.

Я бесповоротно обречён на то, чтобы меня прощала Мага, которая вершит надо мной суд, сама того не зная.

О, впусти же меня в твой мир, дай мне хоть один день видеть всё твоими глазами.

                                                             -- из экспериментального романа аргентинского писателя Хулио Кортасара - «Игра в классики»

Если бы она только хотела

О, ей знаком бессильно - нежный рот,
Знакомы ей нахмуренные брови
И этот взгляд… Пред ней тот прежний, тот,
Сказавший ей в слезах под Новый Год:
— «Умру без слов при вашем первом слове!»

Куда исчез когда-то яркий гнев?
Ведь это он, её любимый, первый!
Уж шепчет муж сквозь медленный напев:
— «Да ты больна?» Немного побледнев,
Она в ответ роняет: «Это нервы».

                                                                       Картинка с конфеты (избранное)
                                                                                 Автор: Марина Цветаева

Часть 7.  Глава XXIX ( Фрагмент )

Анна села в коляску в ещё худшем состоянии, чем то, в каком она была, уезжая из дома.

К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити.

— Куда прикажете? Домой? — спросил Пётр.
— Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.

«Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на меня

О чём он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она, глядя на двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что чувствуешь?

Я хотела рассказывать Долли и хорошо, что не рассказала.

Как бы она рада была моему несчастью!

Она бы скрыла это; но главное чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в которых она завидовала мне.

Кити, та ещё бы более была рада. Как я её всю вижу насквозь!

Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к её мужу.

И она ревнует и ненавидит меня. И презирает ещё.

В её глазах я безнравственная женщина.

Если б я была безнравственная женщина, я бы могла влюбить в себя её мужа… если бы хотела.

Да я и хотела.

Вот этот доволен собой, — подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем навстречу, принявшем её зa знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. — Он думал, что он меня знает.

А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на свете знает меня.

Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят французы.

Вот им хочется этого грязного мороженого.

Это они знают наверное, — думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника, который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. — Всем нам хочется сладкого, вкусного.

Нет конфет, то грязного мороженого.

И Кити так же: не Вронский, то Левин.

И она завидует мне. И ненавидит меня. И все мы ненавидим друг друга.

Я Кити, Кити меня....»
                                                                                                                                  -- из романа Льва Николаевича Толстого - «Анна Каренина»

( кадр из фильма «Пальмы в снегу» 2015 )

This place, где даже собачек

Этот шёпот в тиши был слышен только тебе -
Шёпот слюны, языка, и корней, и бушующих туч.
Ты одинок и твой разум как прежде не бегл.
И шесть лет, как оставил тебя твой собственный луч.

Ты готовился к встрече разбавляя кровь льдом,
Но в груди у Любви полыхало желание битв.
- Я тебе рада, родной, у нас час, но потом
Мой любовник придёт. Я скучала, но ты извини и уйди.

Под твоей тошнотой была скрыта глубокая боль,
Ты, не веря судьбе, смотрел Её поезду вслед.
Ты не смог привнести в свою жизнь смысл или роль,
И лекарство ужасно, от него один только вред.

                                                                                                    Жан Поль Сартр. Тошнота (отрывок)
                                                                                                                       Автор: Белый Демон

Том первый. Часть первая. Ранние дни в Дарроуб. Глава. Прибытие в Дарроуби ( Фрагмент )

— Да - да, конечно.
— Не доводить же до того, чтобы у неё опухло, верно?

— Разумеется, нет.
— Вот и ладно. Значит, скажете ему. Счастливо оставаться!

Я медленно вернулся в гостиную.

Как ни грустно, но я выслушал первую в моей практике историю болезни и не понял ни единого слова.

Не успел я сесть, как колокольчик вновь зазвонил.

На этот раз я испустил грозный вопль, остановивший собак, когда они ещё только взлетели в воздух.

Сразу разобравшись, что к чему, они обескураженно вернулись на облюбованные места.

Теперь за дверью стоял серьёзный джентльмен в кепке, строго надвинутой на уши, в шарфе, аккуратно укутывавшем кадык, и с глиняной трубкой точно под носом.

Он взял её в руку и сказал с сильнейшим ирландским акцентом:

— Моя фамилия Муллиген, и я хотел бы, чтобы мистер Фарнон изготовил микстуру для моей собачки.
— А что с вашей собачкой, мистер Муллиген?

Он вопросительно поднял бровь и поднёс ладонь к уху. Я загремел во весь голос:

— А что с ней?

Он несколько секунд смотрел на меня с большим сомнением.

— Её выворачивает, сэр. Очень сильно.

Я почувствовал под ногами твёрдую почву и уже прикидывал, как точнее поставить диагноз.

— Через сколько времени после еды её тошнит?
— Что - что? — Ладонь снова поднялась к уху.

Я нагнулся поближе к нему, набрал воздуха в лёгкие и взревел:

— Когда её выворачивает… то есть тошнит?

Лицо мистера Муллигена прояснилось. Он мягко улыбнулся.

— Вот - вот. Её выворачивает. Очень сильно, сэр.

У меня не осталось сил на новую попытку, а потому я сказал ему, что позабочусь о микстуре, и попросил его зайти позднее.

Вероятно, он умел читать по губам, потому что медленно побрёл прочь с довольным видом.

Вернувшись в гостиную, я рухнул на стул и налил себе чаю.

Едва я сделал первый глоток, как колокольчик снова зазвонил.

На этот раз оказалось достаточно одного свирепого взгляда, чтобы собаки покорно вернулись на свои места.

От их сообразительности у меня стало легче на душе.

-- из сборника тёплых, живых рассказов с добрым юмором Джеймса Хэрриота (настоящее имя — Джеймс Альфред Уайт) - «Из воспоминаний сельского ветеринара»

( кадр из фильма  «Парк Горького» 1983 )

Вот Его Работный Дом

понять, что человек не твой,
запить, забыть, стереть из памяти,
но в голове постоянных мыслей навязчивый рой:
"пожалуйста, пусть он останется"

                                                                       пожалуйста, пусть он останется (отрывок)
                                                                                                      Автор: Бродская

Полуночный ковбой (1969)• Everybody's Talkin' • Harry Nilsson

ГЛАВА 7 ( ФРАГМЕНТ )

Джо чувствовал, что сердце как бы распирает изнутри, ещё немного и оно лопнет.

Он прижал ладонь к груди слева. Не помогло.

Тогда он схватил коробок спичек и стал крутить, стараясь отвлечься от охватившего его страха.

И помогло — коробок уводил от видений в мир реальных вещей.

Джо мял его, перебрасывал из руки в руку, швырял на стол и брал вновь.

А Перри всё вещал:

— Ты ведь не только сегодня вечером не знаешь, куда деваться. Вся жизнь для тебя — сплошное неудобство. Ты часто грустишь, Джо, всё бросаешь, но вынужден поднимать снова.

Перри указал на коробок.

— Ты хочешь перевернуть мир, но хватаешься за всё сразу и только тратишь силы и время зря. Нужно быть разумнее, понять, что именно тебе нужно, и отбросить всё остальное. Тогда ты постигнешь этот мир. Итак, что ты должен делать?

— Понять, чего мне надо.
— Правильно. Потом?

— М - м - м…
— Отбросить… — подсказал Перри.

— Отбросить всё остальное.
— Верно, повтори ещё раз.
— Понять, чего мне надо, и отбросить всё остальное.

— Джо, ты понемножку начинаешь понимать. Это урок номер один. Теперь первое упражнение: наша комната. Есть в ней что - нибудь, что ты хочешь? Назови всё, что угодно, и я позабочусь, чтобы ты это получил.

Джо принялся шарить глазами по комнате.

Перри промолвил: Узнать больше.

— И смотри на меня, это тебе поможет. Вот так. Теперь я снова задам вопрос: есть тут что - нибудь, что ты хочешь?

Джо уставился на Перри, изо всех сил надеясь на подсказку. Но её не было.

— Знаешь, Джо, есть люди, и их много, которые дорого бы заплатили, лишь бы очутиться на твоём месте: закрытая комната, я и исполнение всех желаний.

У Джо закружилась голова — так он зашевелил мозгами.

Прошло несколько томительных минут.

Вдруг Перри резко спрыгнул с кровати и подскочил к Джо.

Покой в комнате и в душе Джо рухнул.

Его странный приятель вцепился в рубашку Джо, заставляя смотреть себе прямо в лицо.

Джо удивился: в глазах Перри не было ни гнева, ни жестокости, что противоречило его действиям.

Он смотрел мягко и проницательно, смотрел долго, а потом сказал:

— Если мы хотим стать друзьями, Джо, усвой одно правило…

Джо почувствовал, что свершается чудо: этот умный, красивый утончённый человек с манерами повелителя дарит свою силу, внимание, дружбу ему, совершенно ничтожному субъекту.

Конечно же, он просто ошибся. Сейчас он это поймёт, и всё кончится.

Джо дрожал от ужаса, что сделает неверный жест, ляпнет глупость, и это ускорит исчезновение Перри.

Он лихорадочно искал способ оттянуть неизбежный крах, искал слова, которые могли бы продлить дружбу.

И не находил их. И понимал, что не сможет найти.

Перри слишком умён, он знает всё на сто ходов вперёд, его не обманешь.

— А правило такое — не темнить. Говорить и действовать в открытую. И только так. Я ненавижу людишек, которые знают, чего хотят, и не удовлетворяют свои желания, даже не осмеливаются заговорить о них. Когда я спрашиваю: «Что ты хочешь, Джо?», — ты должен ответить. Просто скажи, что именно ты хочешь. Понимаешь меня?

— Да, понимаю, Перри, конечно.
— Отлично. — Лицо Перри постепенно смягчилось, он улыбнулся, отпустил Джо и уселся на краешек кровати, не сводя с него взгляда.

Их глаза встретились.

— Теперь говори. Скажи, чего ты хочешь.

                                                                                                                           -- из романа Джеймса Лео Херлихи - «Полуночный ковбой»

(кадр из фильма «Полуночный ковбой» 1969 )

Стань счастливым .. он уйдёт

Судьба сводит людей вновь и вновь,
Сводит тех, кто так нужен друг другу.
Сводит тех, кто ищет любовь,
Проходя по пятому кругу.
Судьба сводит несчастных людей,
Кто за жизнь за свою настрадался,
Кто закрыл в жизни сотни дверей
И в итоге один остался.
                                                                  Судьба сводит людей (отрывок)
                                                                         Автор: Александра Долгих

Война (фильм) - Автобус ждёшь? (Лучшие моменты)

ГЛАВА 5 ( ФРАГМЕНТ )

Джо заметил, что Перри смотрит на него в упор.

Глаза были выразительные, со смешинкой, но и с каким-то мертвенным оттенком: такими глазами юноша, погибший из-за нелепой случайности, мог бы смотреть на зрелище собственных похорон.

Не зная, как реагировать на подобный взгляд, Джо рассмеялся и передёрнул плечами.

Он чувствовал себя явно не в своей тарелке.

Перри слегка улыбнулся и отвёл глаза, откинувшись на спинку стула.

Казалось, он полностью расслабился и ушёл в себя.

Теперь он принялся изучать улицу сквозь витрину кафе, хотя там ничего особенного не происходило: изредка мелькали прохожие, временами проезжало такси.

Джо посчитал, что ему чертовски повезло.

Впервые со службы в армии он сидел за столом не один.

Он жаждал общения, но не знал точно, чего от него ждёт сосед.

Джо гадал, как завязать разговор.

Но что если Перри подсел к нему, чтобы просто вместе помолчать?

Тогда Джо может всё испортить своей болтовнёй.

Он быстро проникся глубоким и неизъяснимым восхищением к незнакомцу по имени Перри.

Если бы некий волшебник предложил Джо перевоплотиться в этого человека в старых джинсах, Джо не колебался бы ни минуты, хотя, пожалуй, и не смог бы объяснить почему.

Но объяснение тем не менее есть: такие люди, как Перри, имеют особый статус в обществе.

Когда они появляются, все начинают искать их расположения.

Нередко они красивы, но дело не в этом.

На них лежит печать судьбы, и они несут её с обречённостью смертников.

Это придаёт их поведению нечто мистическое, что и отличает их от обычных граждан.

Джо и смущался, и радовался обществу незнакомца.

Через несколько минут компания Перри, живописная четвёрка парней, встала и направилась к выходу.

Высокий рыжий, явный коновод, повёл их мимо столика, где расположились Перри и Джо, бросил на ходу «Доброй ночи, голубки» и пошёл дальше.

Второй и третий захихикали, а четвёртый, коротышка с двойным подбородком, присовокупил: «Желаю удачи».

Джо уставился на них, но Перри не повернул головы.

Он бросил на Джо быстрый безразличный взгляд и продолжал смотреть в окно.

Та ночь положила начало таинственной и молчаливой дружбе, длившейся несколько недель.

Всякий раз, когда Джо заканчивал работу и принимался за полуночный ужин, Перри появлялся неизвестно откуда и тихо присаживался рядом.

Сначала их беседы сводились к двум - трём ни к чему не обязывающим просьбам подлить кофе, передать сахар, а многие ночи вообще проходили в полном молчании.

Вместе смотрели в окно, иногда разглядывали посетителей, привлекших внимание.

Время от времени их взгляды на мгновение встречались, но в основном они просто сидели вместе в кафе до утра.

Со стороны можно было подумать, что они и вовсе незнакомы.

Вместе сидят, вместе проводят время, а почему — кто знает?

Нельзя было предугадать, когда Перри уйдёт и когда вернётся.

Он мог просидеть и несколько минут, и до утра, мог попрощаться, а иногда шёл к выходу, даже не кивнув.

                                                                                                                  -- из романа Джеймса Лео Херлихи - «Полуночный ковбой»

( кадр из фильма «Война» 2002 )