В радости серебряного призёрства

Рукою волосы поправлю,
иду, как прежде, молодой,
но девушки, которым нравлюсь,
меня давно зовут "седой".
Да и друзья, что помоложе,
признаться, надоели мне:
иной руки пожать не может,
чтоб не сказать о седине.
Ну что ж, мы были в жарком деле.
Пройдут года - заговорят,
как мы под тридцать лет седели
и не старели в шестьдесят.
                                                                     Седина
                                                     Автор: Степан Щипачёв

Глава 5 ( Фрагмент )

Матушка долго была бесплодна, а потом – в тридцать шесть лет родила Василия, в тридцать восемь – Дмитрия, в сорок – Андрея, а в сорок четыре добавила к ним ещё и Даниила.

На том её деторождение прекратилось.

Но и то – великое счастье, четверо сыновей!

В конце двадцатых годов отца Александра изгнали из родной епархии, он мыкался, испил до дна горькую чашу, покуда не оказался в Орехово - Зуеве, где получил, наконец, место священника в соборе, настоятелем которого был к тому времени Сергий Воскресенский.

Здесь они познакомились, подружились и навсегда полюбили друг друга.

Александр Сергия – за неиссякаемый ум и широкую душу, Сергий Александра – за его детскую непосредственность и необычайные дарования собеседника, которые позволяли ему быть непревзойдённым исповедником и проповедником.

Исповедуя или проповедуя, отец Александр всегда бывал лаконичен и точен, находил упоительные образы и великолепные сравнения, так что на исповедь к нему всегда собиралась толпа, а когда он выходил в конце службы, по храму разносилось радостное:

«Сегодня батюшка Александр будет проповедь читать!»

Когда Сергий покинул Орехово - Зуево, таланты Александра пошли батюшке во вред – другие священники завидовали тому, как его любит паства, и стали строить козни.

Долго он терпел, но, в конце концов, не выдержал и отправился к своему другу.

Сергий к тому времени уже был в Москве архиепископом, управляющим делами Патриархии, а до того побывал на епископстве и в Коломне, и в Бронницах, и в Дмитрове.

Отец Александр чистосердечно пожаловался ему на жизнь и незаслуженные гонения от своих же, и тот посодействовал его переводу в Латвию, где открылось место настоятеля храма в селе Тихом, которое официально по-латышски именовалось Текексне.

Здесь отец Александр впервые зажил спокойно и безмятежно, обожаемый паствой и не обижаемый властями.

Сыновья его были пристроены в Москве и Ленинграде, трое старших тоже стали священниками, младший служил моряком в Севастополе, и можно было теперь насладиться полнотой своего цветущего шестидесятилетнего возраста, когда в мужчине постепенно угасают чадящие страсти и распахивается радость мудрого собеседования с Божьим миром.

К этому времени в бороде и власах батюшки Александра стала образовываться благородная и весьма пригожая седина.

Матушка Алевтина, более всего любившая читать писателя Николая Лескова и заимствовать из его сочинений разные забавные слова, ласково называла мужа:

– Зайчик мой подседелый.
                                                                                                                                              -- из романа Александра Сегеня - «Поп»

( кадр из фильма «Поп» 2009 )

СОЛЬ

Мёд… молоко…
Масло с редькою в сборе…
Недалеко
До поваренной соли.

Съел я её —
Не измерить кулём,
даже вагон —
Это малая малость!
Как равноправная
За столом
Вместе со всеми
Она появлялась.

Детство крестьянское —
Это не рай
И не кондитерская
Со сластями.
— Солоно?
— Солоно, мама!
— Давай
Ешь на здоровье
И крепни костями!
Ел я
По маминой просьбе
И креп,
Грудь подставляя
Под ливни и грозы.
Тысячу раз
Сыпал соль я на хлеб,
На комоватые,
Мягкие ноздри.
                                             Соль (отрывок)
                                         Автор: Виктор Боков

Всю осень и зиму Трофим почти не вставал с постели: тяжело болел.

Ныло в пояснице, ломило в плечах, крутило руки, ноги, да так, что хотелось кричать, выть на всю хату.

Приезжал из города сын, Роман, возил Трофима в больницу.

Доктор, о котором говорили в деревне разное (рассказывали будто он — это ж надо додуматься! — не перевязывает раны бинтом, а заклеивает клеем, пробовал даже приклеить корове хвост, когда та было оторвала его, замотав за куст шиповника), долго осматривал Трофима, прикладывал трубочку то к спине, то к груди, слушал, странно как-то морщил лоб, будто перед этим проглотил кислую сливу, потом сел за стол и объявил, что ничего страшного нет, обычное недомогание, простуда.

Он выписал на продолговатом листочке бумаги порошков, мазей, посоветовал Трофиму чаще парить свои старые кости в горячей воде, теплей укрываться ночью и «к весне, дед, будешь танцевать польку».

Трофим ни чуточки не поверил доктору — слишком уж молод он был, да и если бы разбирался хоть сколько - нибудь в болезнях, разве занимался бы глупостями: приклеивал корове оторванный хвост, — однако же пил порошки, натирался мазями, грел в печи, в чугунке, воду и парил ноги, совсем не снимал с себя ни днём, ни ночью кожуха и валенок.

И всё поглядывал на окна, ждал весны, тепла.

«Выберусь вот на зелёную травку, отогреюсь на солнце, тогда и поправлюсь» — думал он.

Проскрипела полозьями под окнами зима. Отвыли, отгуляли метели. Отзвенели ледяным звоном морозы.

Всё чаще и чаще начало показываться из-за туч солнце.

Закапала сначала скупо, потом гуще, веселей весенняя капель.

Оголилась, жирно зачернела земля.

Вернулись из тёплых краев ласточки, стали вить по застрешьям гнёзда, защебетали, радуясь весне, теплу.

Зазеленели луга, оделись в летний убор деревья.

Пророкотал, прокатился, словно на разбитой колымаге, по небу из края в край гром.

Пошло в трубку жито.

Ладный поднялся над землёй ячмень, загорелись огуречным цветом грядки на огородах.

По последнему разу окучили картошку.

И во дворах послышался перезвон кос — люди отбивали их, точили; подгоняли косовища, ручки — готовились к косьбе.

А здоровье к Трофиму так и не возвращалось.

По-прежнему ныла поясница, ломило спину, крутило руки, ноги.

И всё чаще, выйдя во двор, он со щемящей болью и сожалением вспоминал доктора, к которому зимой возил его сын, Роман, слова доктора, сказанные им, наверное, затем, чтобы обнадежить, утешить старика — «к весне, дед, будешь танцевать польку».

И про себя печально усмехался.

«Оттанцевал я, должно быть, своё. Пора!.. И так зажился на этом свете — слава богу, восьмой десяток разменял…»

Нельзя сказать, что Трофиму очень уж не хотелось умирать, покидать этот свет.

Просто лежала на душе какая-то непонятная тоска, сожаление.

Почему тосковал, о чем сожалел — он и сам хорошо не знал.

Казалось иной раз, что не всё ещё сделано, не всему даден надлежащий лад, не всё познано, пережито, и впереди его ждёт нечто необычайное, ради чего он и родился на этот свет, ради чего и жил, работал столько лет.

И опять же — что именно ждёт его, зачем ему надо жить — додуматься никак не мог.

И всё это непонятное, неведомое вынуждало его терпеть боль, пить горькие.

Как дубовая кора, порошки, греть в чугунах воду и парить ноги, не снимать с себя ни днём, ни ночью кожуха, словом, держаться за жизнь, как, должно быть, держится за неё, не хочет умирать всё живое…

                                                                                                                                                    -- фрагмент из рассказа Бориса Саченко - «Соль»