Приезжает муж из командировки

По идеи рассказа Джона Бойнтона Пристли - «Случай в Лидингтоне».

Вдоль по тракту тянутся мёртвые
Держат обрезы в руках
Гремя костями, топают сонные
Их не ждут в городах

Вот авангард вступает в город
В панике город бежал
Эвакуация. Мёртвых своры
Берут за кварталом квартал

Мёртвые среди живых
Мёртвые хватают живых

Их не берёт ни пуля, ни нож
Мёртвые нас сильней
Этот бунт ни на что не похож
Надо спасаться скорей

Я попытался в вагоне метро
Укрыться от злобных парней
Но вдруг услышал над ухом щелчок
Зомби стреляли по мне

                                                                           Мёртвые
                                                          Автор: Артемий Епифанов

В палате было почти светло из‑за горевшего за окном фонаря.

Свет был какой-то синий и неживой, и если бы не Луна, которую можно было увидеть, сильно наклонившись с кровати вправо, было бы совсем жутко.

Лунный свет разбавлял мертвенное сияние, конусом падавшее с высокого шеста, делал его таинственнее и мягче.

Но когда я свешивался вправо, две ножки кровати на секунду повисали в воздухе и в следующий момент громко ударялись в пол, и звук выходил мрачный, странным образом дополняющий синюю полосу света между двумя рядами кроватей.

– Кончай там, – сказал Костыль и показал мне синеватый кулак, – не слышно.

Я стал слушать.

– Про мёртвый город знаете? – спросил Толстой.

Все молчали.

– Ну вот. Уехал один мужик в командировку на два месяца. Приезжает домой и вдруг видит, что все люди вокруг мёртвые.
– Чего, прямо лежат на улицах?

– Нет, – сказал Толстой, – они на работу ходят, разговаривают, в очереди стоят. Всё как раньше. Только он видит, что они все на самом деле мёртвые.
– А как он понял, что они мёртвые?

– Откуда я знаю, – ответил Толстой, – это же не я понял, а он. Как-то понял.

Короче, он решил сделать вид, что ничего не замечает, и поехал к себе домой. У него жена была.

Увидел он её и понял, что она тоже мёртвая. А он её очень сильно любил. Ну и стал он её расспрашивать, что случилось, пока его не было.

А она ему отвечает, что ничего не случилось. И даже не понимает, чего он хочет.

Тогда он решил ей всё рассказать и говорит: «Ты знаешь, что ты мёртвая?» А жена ему отвечает: «Знаю».

Он спрашивает: «А ты знаешь, что в этом городе все мёртвые?» Она говорит: «Знаю. А сам-то ты знаешь, почему вокруг одни мертвецы?»

Он говорит: «Нет». Она опять спрашивает: «А знаешь, почему я мёртвая?» Он опять говорит: «Нет». Она тогда спрашивает: «Сказать?»

Мужик испугался, но всё - таки говорит: «Скажи». И она ему говорит: «Да потому что ты сам мертвец».

Последнюю фразу Толстой произнёс таким сухим и официальным голосом, что стало почти по-настоящему страшно.

– Да, съездил дядя в командировочку…

Это сказал Коля, совсем маленький мальчик – младше остальных на год или два.

Правда, он не выглядел младше, потому что носил огромные роговые очки, придававшие ему солидность.

                                                                                                                                           -- из рассказа Виктора Пелевина - «Синий фонарь»

( кадр из фильма «Слёзы капали» 1982 )

Всегда только у себя ( © )

В моих словах бесстыдство было,
В твоих очах — упорство дня,
И мы боролись с равной силой,
Друг друга жаждя и кляня.
А мальвы листьями встречались,
Клонясь под тихим ветерком,
И сосны яростно качались
В просторе слишком голубом.
О, если каждый образ вечен
И полны прошлым небеса,
То в безднах этот миг отмечен
Как огневая полоса!
                                                          В моих словах бесстыдство было
                                                                   Автор: Валерий Брюсов

Часть вторая ( Фрагмент )

Самгины пошли к Омону, чтоб посмотреть дебют Алины Телепневой; она недавно возвратилась из-за границы, где, выступая в Париже и Вене,

увеличила свою славу дорогой и безумствующей женщины анекдотами, которые вызывали возмущение знатоков и любителей морали.

До её поездки в Европу Алина уже сделала шумную карьеру «пожирательницы сердец»,

её дебюты в провинции, куда она ездила с опереточной труппой, сопровождались двумя покушениями на самоубийство и дикими выходками богатых кутил.

Вера Петровна писала Климу, что Робинзон, незадолго до смерти своей, ушёл из «Нашего края», поссорившись с редактором, который отказался напечатать его фельетон «О прокажённых»,

«грубейший фельетон, в нём этот больной и жалкий человек называл Алину «Силоамской купелью» (*), «целебной грязью» и бог знает как».

У Омона Телепнева выступала в конце программы, разыгрывая незатейливую сцену: открывался занавес, и пред глазами «всей Москвы» являлась богато обставленная уборная артистки;

посреди её, у зеркала в три створки и в рост человека, стояла, спиною к публике, Алина в пеньюаре, широком, как мантия.

Вполголоса напевая, женщина поправляла причёску, делала вид, будто гримируется, затем, сбросив с плеч мантию, оставалась в пенном облаке кружев и медленно, с мечтательной улыбкой, раза два, три, проходила пред рампой.

Публика молча разглядывала её в лорнеты и бинокли; в тишине зала ныли под сурдинку скрипки, виолончели, гнусавили кларнеты, посвистывала флейта,

пылающий огнями зал наполняла чувственная и нарочно замедленная мелодия ланнеровского вальса (**), не заглушая сентиментальную французскую песенку, которую мурлыкала Алина.

Женщина умела искусно и убедительно показать, что она — у себя и не видит, не чувствует зрителей.

Она смотрела в зал, как смотрят в пустоту, вдаль, и её лицо мечтающей девушки, её большие, мягкие глаза делали почти целомудренными неприличные одежды её.

Затем она хлопала ладонями, являлись две горничные, брюнетка в красном и рыжая в голубом; они, ловко надев на неё платье, сменяли его другим, третьим, в партере, в ложах был слышен завистливый шёпот, гул восхищения.

Занавес опускался, публика аплодировала сдержанно, зная, что всё это только прелюдия.

Главное начиналось, когда занавес снова исчезал и к рампе величественно подходила Алина Августова в белом, странно лёгком платье, которое не скрывало ни одного движения её тела, с красными розами в каштановых волосах и у пояса.

Покачиваясь, шевеля бёдрами, она начинала петь, подчёркивая отдельные фразы острых французских песенок скупыми, красивыми жестами.

Когда она поднимала руки, широкие рукава взмахивались, точно крылья, и получалось странное, жуткое противоречие между её белой крылатой фигурой, наглой, вызывающей улыбкой прекрасного лица, мягким блеском ласковых глаз и бесстыдством слов, которые наивно выговаривала она.

Пела она о том, как её обыскивал таможенный чиновник.

— Ассэ! Финиссэ! [Довольно! Кончайте! (франц.)]

— смешливо взвизгивая, утомлённо вздыхая, просила она и защищалась от дерзких прикосновений невидимых рук таможенного сдержанными жестами своих рук и судорожными движениями тела, подчинённого чувственному ритму задорной музыки.

Самгин подумал, что, если б её движения не были так сдержанны, они были бы менее бесстыдны.

В то время, как, вздрагивая, извиваясь и обессилев, тело явно уступало грубым ласкам невидимых рук, лицо её улыбалось томной, но остренькой улыбкой, глаза сверкали вызывающе и насмешливо.

Эта искусная игра повела к тому, что, когда Алина перестала петь, невидимые руки, утомившие её, превратились в сотни реальных, живых рук, неистово аплодируя, они все жадно тянулись к ней, готовые раздеть, измять её.

Прищурив глаза, облизывая губы кончиком языка, она победоносно смотрела на раскалённых людей и кивала им головою.

— Да, это — Париж! — удовлетворённо и тоном знатока сказал кто-то сзади Самгиных; ему ответили, вздохнув:
— Шикарна.

Самгин не аплодировал.
                                                                              — из незавершённого романа Максима Горького - «Жизнь Клима Самгина» («Сорок лет»)
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) называл Алину «Силоамской купелью» - Силоамский пруд (Силоамская купель) — не сохранившийся пруд в Городе Давида, к юго - востоку от стен Старого города Иерусалима. С этим местом связывают библейскую историю об исцелении Иисусом слепого.

(**) и нарочно замедленная мелодия ланнеровского вальса - Мелодия ланнеровского вальса — это музыкальное произведение, созданное австрийским композитором, дирижёром и скрипачом Йозефом Францем Карлом Ланнером (1801 – 1843). Он считается одним из основоположников венского вальса, наряду с Иоганном Штраусом.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Высоты свободы» 1999 )

А ты не смотри, что мал

Мал клоп, да вонюч,
Мал комар, да кусуч.
Велик верблюд, да горбат,
Не всяк кто бит, виноват.

Куст роз красив, да колюч,
Дуб сер корой, да могуч.
Не мудр хитрец, да лукав,
Не всяк закон с людьми прав.

Силён конь, да под седлом,
Слаб человек, да на нём.
Прекрасен лебедь, да зол,
Не всяк кто в небе, орёл.

Полынь горька, да лечебна,
Курить приятно, да вредно.
Мала крапива, да жгуча,
Не всяк кто грамотней, лучше.

Мал клоп, комар тоже мал,
И мал может быть удал.
И ты на рост не смотри,
Ведь важно то, что внутри...

                                                        Мал клоп, да вонюч...
                                                     Автор: Юрий Марковцев

Глава XIII ( Фрагмент )

— Прошу, господа, за стол! Пожалуйте! Чем бог послал… Покорнейше прошу… — приглашал Кононов, толкаясь в тесной группе гостей.

Их было человек тридцать, всё солидные люди, цвет местного купечества.

Те, которые были постарше, — лысые и седые, — оделись в старомодные сюртуки, картузы и сапоги бутылками.

Но таких было немного: преобладали цилиндры, штиблеты и модные визитки.

Все они толпились на носу парохода и постепенно, уступая просьбам Кононова, шли на корму, покрытую парусиной, где стояли столы с закуской.

Луп Резников шёл под руку с Яковом Маякиным и, наклонясь к его уху, что-то нашёптывал ему, а тот слушал и тонко улыбался.

Фома, которого крёстный привёл на торжество после долгих увещаний, — не нашёл себе товарища среди этих неприятных ему людей и одиноко держался в стороне от них, угрюмый и бледный.

Последние два дня он в компании с Ежовым сильно пил, и теперь у него трещала голова с похмелья.

Ему было неловко в солидной компании; гул голосов, гром музыки и шум парохода — всё это раздражало его.

Он чувствовал настоятельную потребность опохмелиться, и ему не давала покоя мысль о том, почему это крёстный был сегодня так ласков с ним и зачем привёл его сюда, в компанию этих первых в городе купцов?

Зачем он так убедительно уговаривал, даже упрашивал его идти к Кононову на молебен и обед?

Приехав на пароход во время молебна, Фома стал к сторонке и всю службу наблюдал за купцами.

Они стояли в благоговейном молчании; лица их были благочестиво сосредоточены; молились они истово и усердно, глубоко вздыхая, низко кланяясь, умиленно возводя глаза к небу.

А Фома смотрел то на того, то на другого и вспоминал то, что ему было известно о них.

Вот Луп Резников, — он начал карьеру содержателем публичного дома и разбогател как-то сразу.

Говорят, он удушил одного из своих гостей, богатого сибиряка…

Зубов в молодости занимался скупкой крестьянской пряжи.

Дважды банкротился…

Кононов, лет двадцать назад, судился за поджог, а теперь тоже состоит под следствием за растление малолетней.

Вместе с ним — второй уже раз, по такому же обвинению — привлечён к делу и Захар Кириллов Робустов — толстый, низенький купец с круглым лицом и весёлыми голубыми глазами…

Среди этих людей нет почти ни одного, о котором Фоме не было бы известно чего - нибудь преступного.

Он знал, что все они завидуют успеху Кононова, который из года в год увеличивает количество своих пароходов.

Многие из них в ссоре друг с другом, все не дают пощады один другому в боевом, торговом деле, все знают друг за другом нехорошие, нечестные поступки…

Но теперь, собравшись вокруг Кононова, торжествующего и счастливого, они слились в плотную, тёмную массу и стояли и дышали, как один человек, сосредоточенно молчаливые

и окружённые чем-то хотя и невидимым, но твёрдым, — чем-то таким, что отталкивало Фому от них и возбуждало в нём робость пред ними.

«Обманщики…» — думал он, ободряя себя.

А они тихонько покашливали, вздыхали, крестились, кланялись и, окружив духовенство плотной стеной, стояли непоколебимо и твёрдо, как большие, чёрные камни.
                                                                                                                                                    -- из романа Максима Горького - «Фома Гордеев»

( кадр из фильма «Жестокий романс» 1984 )

Из весны в лето. Из лета в осень.

А что будет завтра? Прощание с летом. И только.
Дорожная пыль чуть прибита осенним дождём…
И солнце уже апельсиновой яркою долькой
Не греет. И ладно. Конечно, его подождём…

А что будет завтра? Немного длинней будут ночи…
И кофе покрепче, и стёганый плед на диване.
А что будет завтра? Такая же жизнь, между прочим!
Ведь солнечный свет — это люди, любимые нами!

                                                                                                   А что будет завтра? А завтра наступит осень (отрывок)
                                                                                                                                           Автор: Наталия Гросс

Глава 6 ( Фрагмент )

Люда поднялась по лестнице, осторожно повернула ключ в замке, открыла, потом тихо закрыла дверь, сняла туфли, в одних чулках прошла по тёмному коридору, вошла в свою комнату…

Послышались шаги, и вслед за ней в комнату вошёл Николай Львович.

– Ты не спишь, папочка?
– Ты тоже не спишь.

– Сказать тебе, где я была?
– Пожалуйста.

– В ресторане… Да, да представь себе… И мне там понравилось: музыка, танцы… Но если ты не хочешь, то больше не пойду, обещаю.
– Ничего страшного в ресторанах нет… Но мне кажется, туда ходят одни спекулянты. И, может быть, тебе ещё несколько рановато… Впрочем, если ты захочешь ходить, никто тебя не удержит…

– Нет, папочка, я тебе сказала: если ты не хочешь этого, я больше ни разу не пойду.
– Но ведь ты пошла, захотела и пошла, и нам ничего не сказала… Конечно, потом призналась, так сказать, постфактум, и на том спасибо, не стала ничего выдумывать и придумывать, это очень хорошо… Но ведь мы не знали, где ты.

– Ты не ложился из за меня? И мама?
– Ты спрашиваешь об этом?
– Я думала, что вы… Я понимала, что огорчу вас… Но если бы я знала, что вы не спите из за меня…

Вошла Ольга Дмитриевна.

– Доченька, господи, как я волновалась, чего я не передумала! Ну, слава богу, ты дома! Я уже одевалась, чтобы пойти тебя искать!

В халате, розовая, румяная, Ольга Дмитриевна выглядела свежо, моложаво, казалась не матерью, а старшей сестрой Люды – такое же нежное лицо, такие же каштановые кудряшки, такие же тонкие стрелочки бровей и зеленоватые глаза.

– Ну, мама, – только вздохнула Люда, – я не понимаю, чего ты боялась?

Ольга Дмитриевна смешалась при этом вопросе, Люда поняла её смущение и, выручая мать, сказала:

– Я ведь не маленькая, и я никого не боюсь – ни бандитов, ни жуликов.
– А я боюсь, – подхватила Ольга Дмитриевна, – боюсь нашего двора, боюсь Витьку Бурова. Он бандит.

– Мы, кстати, как раз его встретили, он вёл себя, как паинька.
– Ну да, потому, что его проучили… Но не в нём дело… Где ты была?

– Мамочка, я уже сказала папе…
– Да, я информирован, – заметил Николай Львович.

– Но обещай мне, – продолжала Люда, – что не будешь сердиться и ругать меня. Обещаешь? Ну, так вот, я была в ресторане, была с Юрой и с его приятелем Валентином Валентиновичем, ты его знаешь – это тот молодой человек, который тогда во дворе вступился за Андрея и за Мишу Полякова, помнишь?

Ольга Дмитриевна бросила быстрый, тревожный взгляд на мужа, её нежное лицо порозовело.

В их семье не было ссор и скандалов, но сейчас ей показалось, что Николай Львович недоволен, разочарован, огорчён.

Решив, что она должна всё сделать сама, сказала суховато:

– О Юре мне нечего сказать, его мы знаем десять лет, и от этого он не становится лучше, но этот молодой человек… Валентин Валентинович… Конечно, он вёл себя тогда, с Андреем, вполне достойно, но этого слишком мало, чтобы судить о нём…

– А что, собственно говоря, надо судить? – спросила Люда.
– Я хочу сказать, что мы его совершенно не знаем.
– Но пойми, мамочка, я ведь не могу знакомиться только с твоими или с папиными друзьями.

– Это верно, – согласилась Ольга Дмитриевна, – но ты только познакомилась с ним и сразу приняла приглашение пойти в ресторан. Ведь с кем попало не ходят в ресторан, правда? Это к чему то обязывает. Пойти в ресторан с почти незнакомым человеком…

– Я пошла не с ним, а с Юрой, – сказала Люда, признавая в душе некоторую правоту матери.
– Речь, по видимому, идёт о молодом человеке, получающем мануфактуру на нашей фабрике, – сказал Николай Львович.

– Да…
– Мне он не нравится, – сказал Николай Львович. – Ты знаешь, я редко так определённо говорю о людях, о нём я говорю определённо: не нравится.

Люда посмотрела на отца, свела тонкие брови, опустила голову:

– Странно… Впрочем, если ты не хочешь, чтобы я с ним встречалась…
– Встречаться или нет – дело твоё; я просто высказал своё мнение.

Люда продолжала:

– Мне совершенно неважен и безразличен Валентин Валентинович… Но я не понимаю, что происходит, почему этому придаётся такое значение… Честное слово, нет ничего особенного… Но когда запрещают – это ужасно…

– Я не запрещаю, – запротестовал Николай Львович, – я сказал: мне он не нравится, учти это, приглядись к нему внимательнее…

Она засмеялась:

– Но чтобы приглядеться, надо встречаться… Папочка, мамуля, милые, всё это такая ерунда, ей богу! Не беспокойтесь ни о чём… Ну, сходила в ресторан, посмотрела, потанцевала с Юрой, попробовала их еду…

– Ну и как? – спросила Ольга Дмитриевна.
– Вкусно… Очень… Но твои блинчики вкуснее, – добавила она великодушно.

                                                                                                                                 — из детективной повести Анатолия Рыбакова - «Выстрел»

Умная вещь ( © )

Я спросил у крокодила:
— Здесь овца не проходила?
А злодей лежит на дне
И подмигивает мне.

Этот жадный крокодил
Бегемота проглотил,
И поэтому теперь
Он Ужасно Толстый Зверь.

                                                     Автор: Александр Венгер

Песня «Тбилисо» быстро угасла, солист объявил:

— А эта песня посвящается нашему гостю из солнечного Ленинакана! Товарищу Хачикяну! Оркестр заиграл песню «Ереван».

Гость из солнечного Ленинакана сел за свой столик.  А гость из солнечного Телави встал, пошёл к оркестру.

А чуть позже два «солнечных» гостя лихо выплясывали перед эстрадой лезгинку...

Пожилой человек с бородкой подошёл к метрдотелю и погрозил пальцем:

— Предупреждаю! Если вы немедленно не прекратите эту декаду, я сообщу куда следует. Сюда люди пришли отдыхать, в конце концов!

Часы на Спасской башне пробили восемь утра. По Красной площади бродили голуби.

Валико сидел в кресле, мрачно уставившись в одну точку.

— Как подождать? Что значит нету?! — кричал в трубку Хачикян. — А почему Узбекистан вчера получил?.. Нет! Сто тридцатую не возьму!.. Сто тридцатую пусть Узбекистан берёт! У нас горы, дорогая, горы! Дорогая, ты в зоопарке была? Верблюда видела? Каким тоном? Каким тоном знаю, таким говорю! Алло!.. Алло! — Бросил трубку, обернулся к Валико: — «Дорогая» никому не говори.

... Валико и Хачикян ели сосиски в буфете.

— Здесь за углом, вон там. — показал Хачикян за окно, — кафе «Богатырь». Очень хороший. Комплексный обед — суп, второе, и третье, и сладкое — тридцать семь копеек...

Валико посмотрел на Хачикяна, отвернулся и воскликнул:

— Ва!

Мимо буфета по лестнице поднимался на задних лапах медведь в сомбреро и джинсах.

За медведем шёл пожилой человек с сигарой в зубах.

— Мики! — крикнул пожилой человек вниз и вместе с медведем скрылся за лестничным маршем.

За ними на четырёх лапах пробежал маленький медвежонок, тоже в сомбреро и джинсах.

— Американский цирк, — объяснил Хачикян. — Слушай, если резиновый крокодил жёлтой краской покрашу, смоется?

Валико пожал плечами.

— Смоется, — сказал сам себе Хачикян. — Понимаешь, Альбертик просил жёлтый, а в магазине только зелёный...

Валико вздохнул.

— Валик - джан, — сказал Хачикян. — Ты только не обижайся, но вы, грузины, не совсем хорошо умеете с девушками разговаривать.
— А кто умеет хорошо? — саркастически улыбнулся Валико. — Армяне, да?

— Подожди, не залезай в бутылку, — примирительно помахал рукой Хачикян. — Я тебе умные вещи скажу. Этот Лариса Ивановна очень правильно сделала, что не пришла...
— Почему?

— Вот мой дочка Алла, — стал объяснять Хачикян, — если мальчик ей позвонит и скажет: пошли в ресторан, туда - сюда, потанцуем, — я про него плохо подумаю. А если скажет: Рубен Вартанович, можно я с Аллой пойду на культурное мероприятие? Я скажу: пожалуйста, иди дорогой... Понял?

... Потом Хачикян звонил из гостиничного номера по телефону.

— Алло! Ларису Ивановну хочу!
— Это я,— помедлив, ответил лёгкий голос.

                                                                    -- из киносценария Реваза (Резо) Габриадзе, Виктории Токаревой и Георгий Данелия - «Мимино»

С тобой на следующей неделе

Уеду в другой город
Не ведая зачем?
Уеду в другой город
От жизненных проблем.

Уеду на рассвете
В один из ясных дней,
Как  - будто ожидая
От жизни перемен.

Уеду в другой город
Надежду затаю,
Уеду в другой город,
Но сердцем я люблю

Все парки и аллеи
Здесь, в городе родном,
Но всё равно уеду
Из города я днём.

                                        Уеду в другой город (отрывок)
                                                         Автор: Серж77

Глава XXII ( Фрагмент )

— Целый день этот я не говорил с ней, не мог.

Близость её вызывала во мне такую ненависть к ней, что я боялся себя.

За обедом она при детях спросила меня о том, когда я еду.

Мне надо было на следующей неделе ехать на съезд в уезд.

Я сказал, когда. Она спросила, не нужно ли мне чего на дорогу.

Я не сказал ничего и молча просидел за столом и молча же ушёл в кабинет.

Последнее время она никогда не приходила ко мне в комнату, особенно в это время.

Лежу в кабинете и злюсь. Вдруг знакомая походка.

И в голову мне приходит страшная, безобразная мысль о том, что она, как жена Урии (*), хочет скрыть уже совершенный грех свой, и что она затем в такой неурочный час идёт ко мне.

«Неужели она идёт ко мне?»думал я, слушая её приближающиеся шаги.

Если ко мне, то я прав, значит.

И в душе поднимается невыразимая ненависть к ней.

Ближе, ближе шаги.

Неужели не пройдёт мимо, в залу?

Нет, дверь скрипнула, и в дверях её высокая, красивая фигура, и в лице, в глазах — робость и заискивание, которое она хочет скрыть, но которое я вижу и значение которого я знаю.

Я чуть не задохнулся, так долго я удерживал дыханье, и, продолжая глядеть на неё, схватился за папиросочницу и стал закуривать.

— Ну что это, к тебе придёшь посидеть, а ты закуриваешь, — и она села близко ко мне на диван, прислоняясь ко мне.

Я отстранился, чтоб не касаться её.

— Я вижу, что ты недоволен тем, что я хочу играть в воскресенье, — сказала она.
— Я нисколько не недоволен, — сказал я.

— Разве я не вижу?
— Ну, поздравляю тебя, что ты видишь. Я же ничего не вижу, кроме того, что ты ведёшь себя как кокотка…

— Да если ты хочешь браниться, как извозчик, то я уйду.
— Уходи, только знай, что если тебе не дорога честь семьи, то мне не ты дорога (чорт с тобой), но честь семьи.

— Да что, что?
— Убирайся, ради Бога убирайся!

Притворялась она, что не понимает, о чём, или действительно не понимала, но только она обиделась и рассердилась.

Она встала, но не ушла, а остановилась посередине комнаты.

— Ты решительно стал невозможен, — начала она.  — Это такой характер, с которым ангел не уживётся,

— и, как всегда, стараясь уязвить меня как можно больнее, она напомнила мне мой поступок с сестрой (это был случай с сестрой, когда я вышел из себя и наговорил сестре своей грубости; она знала, что это мучит меня, и в это место кольнула меня). — После этого меня уж ничто не удивит от тебя, — сказала она.

«Да, оскорбить, унизить, опозорить и поставить меня же в виноватых», сказал я себе, и вдруг меня охватила такая страшная злоба к ней, какой я никогда ещё не испытывал.

Мне в первый раз захотелось физически выразить эту злобу.

Я вскочил и двинулся к ней; но в ту же минуту, как я вскочил, я помню, что я сознал свою злобу и спросил себя, хорошо ли отдаться этому чувству, и тотчас же ответил себе, что это хорошо, что это испугает её,

и тотчас же, вместо того чтобы противиться этой злобе, я ещё стал разжигать её в себе и радоваться тому, что она больше и больше разгорается во мне.

— Убирайся, или я тебя убью! — закричал я, подойдя к ней и схватив её за руку.

Я сознательно усиливал интонации злости своего голоса, говоря это.

И должно быть, я был страшен, потому что она так заробела, что даже не имела силы уйти, а только говорила:

— Вася, что ты, что с тобой?
— Уходи! — заревел я ещё громче. — Только ты можешь довести меня до бешенства. Я не отвечаю за себя!

Дав ход своему бешенству, я упивался им, и мне хотелось ещё что - нибудь сделать необыкновенное, показывающее высшую степень этого моего бешенства.

Мне страшно хотелось бить, убить её, но я знал, что этого нельзя, и потому, чтобы всё - таки дать ход своему бешенству, схватил со стола пресс - папье, ещё раз прокричав: «уходи!», швырнул его о - земь мимо неё.

Я очень хорошо целил мимо.

Тогда она пошла из комнаты, но остановилась в дверях.

И тут же, пока ещё она видела (я сделал это для того, чтобы она видела), я стал брать со стола вещи, подсвечники, чернильницу, и бросать о-земь их, продолжая кричать:

— Уйди! убирайся! Я не отвечаю за себя!

Она ушла — и я тотчас же перестал.

Через час ко мне пришла няня и сказала, что у жены истерика.

Я пришёл; она рыдала, смеялась, ничего не могла говорить и вздрагивала всем телом.

Она не притворялась, но была истинно больна.

К утру она успокоилась, и мы помирились под влиянием того чувства, которое мы называли любовью.

Утром, когда после примирения я признался ей, что ревновал её к Трухачевскому, она нисколько не смутилась и самым естественным образом засмеялась.

Так странна даже ей казалась, как она говорила, возможность увлечения к такому человеку.

— Разве к такому человеку возможно в порядочной женщине что - нибудь кроме удовольствия, доставляемого музыкой? Да если хочешь, я готова никогда не видать его. Даже в воскресенье, хотя и позваны все. Напиши ему, что я нездорова, и кончено. Одно противно, что кто - нибудь может подумать, главное он сам, что он опасен. А я слишком горда, чтобы позволить думать это.
                                                                                                                        — из повести Льва Николаевича Толстого - «Крейцерова соната»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) что она, как жена Урии - Жена Урии Вирсавия была дочерью Елиама (во 2-й книге Царств; в 1-ой книге Паралипоменон её называют дочерью Аммиила). Имя «Вирсавия» (греческая форма; в еврейском оригинале — Бат Шева, ивр. ‏ בת שבע) переводят по-разному: как «дочь клятвы» или «дочь изобилия».
Муж. Урия Хеттеянин — один из храбрых воинов (дружинников) царя Давида. В то время, когда с Вирсавией случилось то, что вошло в историю, Урия был вдали от дома, на службе.
История, которая сделала эту женщину знаменитой. Сюжет подробно описан во 2-ой книге Царств (главы 11 – 12):
Однажды вечером Давид, прогуливаясь на крыше своего дворца, увидел с кровли купающуюся Вирсавию и соблазнился её красотой. Он приказал привести её во дворец, и она осталась с ним. Позже Вирсавия сообщила царю, что она беременна. Давид попытался скрыть грех: он вызвал Урию в Иерусалим, надеясь, что тот вернётся к жене. Но Урия, верный своему воинскому долгу, не стал покидать товарищей и не вернулся домой. Тогда Давид написал письмо своему военачальнику Иоаву: приказал поставить Урию в самое опасное место сражения и отступить, чтобы тот был поражён и погиб. План сработал: Урия погиб. После этого Давид взял Вирсавию себе в жёны.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Пианистка» 2001 )

Гимнасты Мёртвые и Живые

8 февраля – особенный праздник, 
Фёдора - поминальника.
Люди придумали, что в этот заснеженный день
покойники, если они скучают по родным или близким, 
могут, надев шапки и полушубки,
покинуть загробный мир
(в раю и в аду есть, видимо, отпуска:
«Извините, вы не можете меня больше не мучить?
мне надо 8 февраля иметь посвежевший вид»,
«извините, можно я возьму с собой полкило райских яблок?
Нет, не этих, вот тех»),
в общем, могут покинуть загробный мир
и с райскими яблоками, и с лицами, опалёнными адским огнём,
навестить нас, живых.

                                                                                       из стихотворного цикла "МЁРТВЫЕ И ЖИВЫЕ (календарь райских яблок)"
                                                                                                                                 Автор: Дмитрий Воденников

Отрывок из "Казанова Феллини" / Il Casanova Di Federico Fellini (1976, Федерико Феллини)

Глава X ( Фрагмент )

Спэндрелл поднял длинную, костлявую руку.

— Знаю, знаю… Благородные, обнажённые, античные. Боюсь только, что эти физкультурные язычники — современная выдумка. Мы выпускаем их на арену каждый раз, когда нам хочется подразнить христиан. Но существовали ли они на самом деле? Сомневаюсь.

— Но посмотрите на их искусство, — вставила Мэри, вспоминая фрески в Тарквинии.

Она увидела их ещё раз вместе с Марком, и на этот раз она их по-настоящему видела.

— Да, а посмотрите-ка на наше, — отпарировал Спэндрелл. — Когда археологи через три тысячи лет отроют скульптурный зал Королевской академии, они будут утверждать, что лондонцы двадцатого столетия носили фиговые листки, публично кормили грудью детей и обнимались в парках совершенно голые.

— Жаль, что они этого не делают, — сказал Рэмпион.

— Да, но всё - таки они этого не делают. Но оставим пока вопрос о стыде; что вы скажете об аскетизме как необходимом условии мистического опыта?

Рэмпион молитвенно сложил руки и, откинувшись в кресле, возвёл очи горе.

— Господи, спаси и помилуй! — сказал он. — Вот уже до чего дошло? Мистический опыт и аскетизм! Ненависть блудодея к жизни принимает новую форму.

— Но серьёзно… — начал Спэндрелл.

— Нет, серьёзно, читали вы «Таис» Анатоля Франса?

Спэндрелл отрицательно покачал головой.

— Прочитайте, — сказал Рэмпион. — Обязательно прочитайте. Конечно, «Таис» элементарна. Детская книга. Но не годится становиться взрослым, не прочитав всех детских книг. Прочтите её, а тогда мы с вами поговорим об аскетизме и мистическом опыте.

— Что ж, прочитаю, — сказал Спэндрелл. — Я ведь хотел только сказать, что аскетам известны некоторые состояния духа, незнакомые всем остальным людям.

— Не сомневаюсь. А если вы будете обращаться с вашим телом так, как велит природа, вы испытаете такие состояния, которые и не снились занимающимся вивисекцией аскетам.

— Но состояния, доступные вивисекторам, лучше, чем состояния тех, кто потворствует своим страстям.

— Иными словами, сумасшедшие лучше, чем нормальные люди? С этим я никогда не соглашусь. Здоровому, гармоническому человеку доступны и те состояния, и другие. Он не такой дурак, чтобы убивать часть самого себя. Он умеет сохранять равновесие. Конечно, это не легко; больше того, это дьявольски трудно. Нужно примирить от природы враждебные силы. Сознание стремится подавить работу бессознательной, физической, инстинктивной части человеческого существа. Жизнь для одного означает смерть для другого, и наоборот. Но нормальный человек по крайней мере пытается сохранить равновесие. А христиане, люди ненормальные, уговаривают человека выбросить половину самого себя в мусорный ящик. А потом приходят учёные и дельцы и говорят нам, что мы должны выбросить ещё половину из того, что оставили христиане. Но я не хочу быть на три четверти мёртвым: я предпочитаю быть живым, целиком живым. Пора восстать на защиту жизни и цельности.

— Но если стать на вашу точку зрения, — сказал Спэндрелл, — то наша эпоха в реформах не нуждается. Это — золотой век гуманности, спорта и беспорядочных половых сношений.

— Если бы вы только знали, какой Марк, в сущности, пуританин, — засмеялась Мэри Рэмпион, — какой он безнадёжно старый пуританин!

— Вовсе не пуританин, — сказал её муж, — просто нормальный человек. А вы не лучше остальных, — снова обратился он к Спэндреллу.

— Вы всё воображаете, будто нет никакой разницы между современной, холодной цивилизованной похотливостью и здоровым, скажем, фаллизмом (такую форму принимало в те времена религиозное чувство; читали «Ахарнян» ? / Комедия Аристофана (ок. 445 — ок. 385 до н.э.  Прим. редактора / ), одним словом, фаллизмом древних.

Спэндрелл застонал и покачал головой:

— Избави нас Боже от этих гимнастов!

                                                         -- из романа английского писателя, философа и интеллектуала Олдоса Хаксли - «Контрапункт»

( кадр из фильма «Казанова Федерико Феллини» 1976 )

Утешитель

Он был чудаком, наверно,
Или просто притворялся,
Раз в кругу друзей примерных
Одиноким оставался.
Он был чудаком, конечно,
Что бы там ни говорили…
Ну кто же ищет бесконечно то,
Что имеет в изобилии?

Одинокими ночами
Когда дождь стучит по крыше,
Чувствую его дыханье
И шаги за дверью слышу.
И пустыми вечерами
Поражённый, как недугом,
Я всё больше понимаю,
Что он мог бы стать мне другом.

                                                                    Чудак (отрывок)
                                                                 Автор: Тальков Игорь

Глава первая В МАРТЕ 1928 ГОДА… ( Фрагмент )

Стоя у самого окошка, стиснутый напиравшей сзади толпою, старик, грязно – седой, в пиджачке, обшитом по краям тесёмкой, тревожно и тщетно воздевал на нос дугообразное старинное пенсне, должно быть с чужой переносицы.

Он читал во всеуслышание фамилии.

Учреждения требовали статистиков; их вызывалось целых пятнадцать — и все фамилии были женские.

У старика тряслись губы и руки от сердитого разочарования.

По привычке бормотать себе под нос, не дожидаясь реплик, он шепелявил беззубым ртом, не обращаясь ни к кому из соседей:

— Пятьдесят восемь лет стажа, печатные труды имею, третий месяц хожу — бабьё, опять бабьё. Какая у бабы квалификация? Сложенье и вычитанье…

— Зато в сложенье она посильней тебя, папаша, в сложенье ты ей не конкурент! — попробовал сострить один из пришедших молодых людей, худощавый, в облезшей бархатной куртке, с длинными волосами и обильной перхотью на воротнике.

Он даже подмигнул на старика своему соседу, с которым столкнулся в дверях, но сочувствия не встретил.

Сосед глядел мимо, внимательно и серьёзно глядел — на окружавшую его толпу.

Но он слышал остроту.

Не оборачиваясь, звонким голосом, прозвучавшим неожиданно молодо, с оттенком певучей декламации, он вдруг сказал:

— Как не стыдно вам!

Это прозвучало обезоруживающе искренне.

Старик и кое – кто из толпы обернулись на юношеский голос.

Обладатель его был явный чудак.

Очень высокий — на голову выше соседа, — большой, рыжий; длинные ноги циркача, лицо внимательное, без напряжения, маленькие глаза в больших круглых очках с разбитыми стёклами, красивый, немного мясистый нос над тонкими губами азиата.

Одет он был тоже чудаковато.

В тот год американские «благотворители» тюками засылали в республику ношеную одежду, и эти обноски приказчиков и миллиардерш, актрис из Голливуда и чикагских лабазников продавались в особых палатках.

На чудаке отлично сидело странное нечто, явно купленное на майдане: сюртук амазонки (*), стянутый в талии, пышный на бёдрах.

Руки свои он прятал в карманы, — жестом оратора, говорящего на ходу.

Ловкие ноги, без всякого подобия сапог, почти балансировали стоптанными калошами, поднимая их кончиком пальцев, как танцующие мусульманки в шальварах поднимают на папиросных и сигарных коробках нежные ободки чувяк (**).

Видно было, что он обносился до крайности; серые тени на веках и под глазами говорили о недоедании, о голоде.

И всё же в нём было нечто праздничное, — так подумал по крайней мере человек в бархатной куртке.

Где и в чём сказывалось это праздничное, не сразу сумел бы он определить, — может быть, в приподнятой интонации, в блеске глаз или вот даже в том, что белая шея рыжего выглядывала из старого отложного воротника амазонки на редкость чистой, вымытой, явно вымытой с мылом, — и за ушами и на затылке.

А рыжий продолжал говорить, слегка понизив голос:

— Ведь мы пришли за работой! Какие же шутки? Вы посмотрите на этого гражданина, — он кивнул головой на старика в золотом пенсне, — вот он положил руку на промокашку, — изучите его руку. Это ведь музыкант, музыкант в своём деле. Читая, он пальца не послюнит, он лист возьмёт за ребро, перевернув, разгладит. Он голоден по привычной работе. Когда он жуёт губами, он думает о прочитанном, а не о хлебе. Он о шкафчике мечтает, чтобы ключ на месте и полочки на месте. Бумажки исходящие. Бумажки входящие. Резинка — стереть, ножик — подскоблить. Чернила красные, чернила чёрные. Он перо к носу поднимет, с пера волосинку снимет. А вы — острите о сложении девиц!

Сосед в бархатной куртке прислушивался к потоку не совсем обычной речи.

Казалось, рыжий говорил не очень всерьёз. Он словно сказку рассказывал.

Он словно имел что–то другое в виду или, может быть, сам себя заговаривал, не обращая внимания на других.

Но сердиться на него не было возможности.

Старик, пофыркивая, обернулся к нему, и видно было, что он доволен этой речью.

Однако он всё же буркнул рыжему:

— Во всяком случае, и от хлеба не откажусь.

А тот заговорил опять и всё с тою же певучей, магнетизирующей интонацией:

— Или вон та седая гражданка впереди вас. Муфта её — прошу извинения — не по сезону. Март месяц всё – таки. Но муфта ей вместо портфеля. В муфту засовываются тетрадки, трубка тетрадей с диктантом, каракули, башня неграмотности, — а для неё симфония. Сейчас нет их в муфте, и гражданка тоскует, ей делать нечего по вечерам при лампе, ночью она разговаривает во сне, — знаете вы, что такое держать на холостом ходу старого, опытного, прирождённого педагога?

Женщина с потёртою муфтой из плюша давно уже вздрогнула и плечами повела, услыша рыжего.

Сперва она собралась было одёрнуть его, назвать хулиганом, — сколько раз в очередях, в толпе, измучась, изнервничавшись от ожиданья, говорила она по всякому поводу резкие, колкие слова, и ей отвечали такими же, да что греха таить

— подчас и до «действия» доходило, до взаимных напористых толчков локтями, а дома, припоминая тогдашний свой, ставший каким–то острокрикливым, голос и своё зверское чувство к соседу, сокрушённо думала она, старая учительница: «До чего всё – таки я докатилась!»

Но резкости не вышло. С каждым новым словом странного человека обмякала её душа.

«Проницательный какой, догадался, что педагог», — подивилась она мысленно.

— Или, наконец, молодой человек рядом с вами, доброе утро, молодой человек! Я убеждён — шофёр. Ногти его черны от бензина, спина бела от пыли. Он знает машину, как родного брата. Выцарапать его из машины — всё равно что выковырнуть черепаху из панциря. Я знаю шоферов. Когда они сирену дают, у них в горле булькает. Когда едут порожняком, постороннему говорят: «Садись, довезу», — и, заметьте, бескорыстно говорят. Физическое чувство машины: телом хотеть нагрузки. Профессиональный навык, огромная тренировка, девять десятых времени — в машине. Это страданье для шофёра — быть безработным. А вы шутки шутите. Вы понять не хотите!

И странное дело: завороженные певучею речью, словно сказкой, люди, собравшиеся на бирже труда, почувствовали перемену в обычном своём настроении, с каким ожидали они здесь работы.

                                                                                                                             -- из романа Мариэтты Сергеевны Шагинян - «Гидроцентраль»
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) сюртук амазонки - Так в XIX веке называли женский костюм для верховой езды. То есть «сюртук» здесь — часть ансамбля, приталенный жакет в составе этого женского наряда.

(**) нежные ободки чувяк - Чувяк — это мягкая обувь без каблуков, распространённая на Кавказе и в Крыму. Также этим словом могут называть любые мягкие открытые кожаные туфли без каблуков.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( художник Вильгельм Александрович Котарбинский, картина "Вечерняя тишина" )