Возвращение из страны Великанов

Санкт - петербургская девица
Отъявленного поведенья
Должна была в театр явиться
Через сто лет, со дна паденья, ―

Под пьяный гомон, гам и гик,
Под вопли низменных клевет, ―
Для зрителей, для всех других
Сама в себе ― ярчайший свет.

Она, как в храм, пришла на сцену,
К высокой роли не готовясь,
Чтобы свою назначить цену
На Достоевского, на совесть.

Должна была опять расти
И выросла до самых звёзд.
Чтобы другой рыдал: «Прости!»
Через сто лет, за сотню вёрст

                                                            Сонечка Мармеладова
                                                         Автор: Антокольский П. Г.

Диккенс (Фрагмент)

Диккенс — это художественная потребность тогдашней Англии, претворившаяся в творчество.

То обстоятельство, что он появился в надлежащий миг, создало его славу; трагедия его в том, что он стал жертвой этой потребности.

Искусство его вспоено условной моралью, вскормлено уютом насытившейся Англии; и если бы не стояла за ним его выдающаяся художественная мощь, если бы за внутренней бесцветностью чувств не сверкал и не искрился золотом его юмор, значение его ограничилось бы пределами тогдашней Англии, и он был бы безразличен для нас, как тысячи романов, фабрикуемых по ту сторону пролива проворными дельцами.

Только при наличии глубокой ненависти к лицемерной и тупой культуре эпохи Виктории представляется постижимым, во всей изумительной полноте, гений человека, который заставил нас воспринять этот мир отвратительного, сытого довольства как нечто интересное и почти приятное для сердца, человека, который претворил в поэзию банальнейшую прозу жизни.

Сам Диккенс никогда не шёл войной на эту Англию.

Но в глубине его души — в подсознательном — происходила борьба художника с англичанином.

Поначалу он выступил твёрдо и уверенно, но постепенно утомлялся, ступая по мягкой почве своего времени, наполовину тугой, наполовину податливой, всё чаще и чаще стал, в конце концов, сбиваться на старые, протоптанные тропинки традиции.

Диккенс побеждён своей эпохой, и, думая о его судьбе, я каждый раз вспоминаю о приключении Гулливера у лилипутов.

Пока великан спал, карлики привязали его тысячами тонких нитей к земле; проснувшись, он оказался в плену; освободили его не прежде, чем он сдался и клятвенно обещал не нарушать законов страны.

Так и английская традиция опутала и пленила Диккенса в период его не смущаемого славой покоя: признанием его успехов придавили его к английской земле, вовлекли в славу, связали по рукам и ногам.

Прожив невесело долгие годы, Диккенс получил место парламентского стенографиста и как-то раз попытался взяться за сочинение небольших очерков, — собственно говоря, не столько из потребности к творчеству, сколько желая увеличить свой заработок.

Первый опыт удался, он стал постоянным сотрудником журнала.

Потом издатель предложил ему написать сатирические заметки по поводу одного клуба; эти заметки должны были служить как бы текстом к карикатурам из жизни английского gentry / Некрупное земельное дворянство (англ.) / .

Диккенс согласился. И удача превзошла все ожидания.

Первые выпуски «Пиквикского клуба» имели беспримерный успех; спустя два месяца «Боз» (*) стал национальным писателем.

Слава толкнула его дальше, из Пиквика создан был роман. И опять удача.

Всё теснее и теснее сплетается сеть — тайные пути национального признания, подвигающего его от одного труда к последующему, с усиливающимся уклоном в сторону властных вкусов современности.

И эта сеть, тысячами сложных петель, сплетённых из признания, явных удач и горделивого представления о своей творческой независимости, пригнула его так крепко к английской земле, что он сдался и внутренне дал обет никогда не преступать эстетических и моральных законов своей родины.

Гулливер среди лилипутов, он остался во власти английской традиции и мещанского вкуса.

Его чудесная фантазия, которая подобно орлу могла бы парить над этим тесным миром, запуталась в капкане успеха.

Глубочайшее довольство гнётом легло на его художественное вдохновение.

Диккенс был доволен. Доволен миром, Англией, своими современниками; а они были довольны им.

Та и другая сторона ничего другого не желали.

В нём не было гневной любви, той, что хочет карать, потрясать, причинять боль и поднимать ввысь; не было присущей великим художникам воли бороться с Богом, отвергая его мир и творя его заново, по своему собственному замыслу.

Диккенс был благочестив и робок; всё существующее вызывало в нём благосклонное признание, детский, жизнерадостно игривый восторг.

Он был доволен. Он не хотел многого.

Когда-то он был очень бедным, забытым судьбой, запуганным миром мальчиком; жалкая ремесленная работа омрачила его юность.

В те времена были у него пёстрые, красочные грёзы, но люди оттолкнули его и обрекли на долгую, тайно - ожесточенную робость.

Это осталось в нём и жгло его.

Его детство, собственно, и было его трагически - творческим переживанием, — семя художественной воли упало здесь в плодородную почву молчаливого страдания; и когда появились у него сила и возможность широкого воздействия, его глубочайшим желанием стала месть за это детство.

Своими романами он хотел помочь всем бедным, брошенным, забытым детям, которые, как некогда он сам, страдали от несправедливости, благодаря плохим учителям, равнодушию родителей, недостатку образования, благодаря обычному для большинства людей небрежному, невнимательному, эгоистическому отношению к другим.

Он хотел сохранить для них те несколько красочных лепестков детской радости, которые завяли в его собственной груди, не окроплённые росой человеческой доброты.

Всё это вернула ему впоследствии жизнь, и он не имел повода жаловаться; но детство взывало в нём к мести.

И единственным его моральным замыслом, единственным стремлением его творческой воли было помочь этим слабым; в этой области он хотел улучшить современный жизненный уклад.

Он не отвергал его, не шёл войной на государственные устои.

Он не грозит, не поднимает в гневе руку на всё поколение, на законодателей, на сограждан, не восстаёт против лживых условностей, — он только время от времени осторожно указывает на отверстую рану.

Англия была единственной страной в Европе, не подверженной в то время, около 1848 года, революциям; и он тоже не хотел разрушений и созиданий — он хотел исправлять и улучшать, хотел только сгладить и смягчить проявления социального зла там, где шипы его с чрезмерной болью и остротой вонзаются в живое тело, но не пытался извлечь на свет и уничтожить корни этого зла, его основные причины.

В качестве истинного англичанина он не посягает на основания морали; они для него, при его консерватизме, священны, как gospel, как / Евангелие /.

И это довольство, настоянное на чахлом темпераменте его эпохи, характерно для Диккенса.

Как и его герои, он не хотел от жизни многого.

Герой у Бальзака алчен и властолюбив, его сжигает тщеславное стремление к могуществу, он ничем не доволен.

Все они ненасытны, каждый из них — завоеватель мира, революционер, анархист и тиран одновременно. Темперамент у них наполеоновский.

Также и герои Достоевского пылки и экстатичны, воля их отвергает мир и в великолепном недовольстве существующей жизнью стремится к иной, к истинной; они не хотят быть гражданами и людьми; в каждом из них, при всём смирении, тлеет искра опасного тщеславия — стать Спасителем.

Бальзаковский герой хочет поработить мир, герой Достоевского — преодолеть его.

И тот и другой напряжённо борются с будничным, держа направление в безграничность.

Персонажи Диккенса отличаются скромностью. Господи Боже, чего им нужно?

Сотню фунтов в год, хорошую жену, дюжину детей, уютно накрытый для добрых друзей стол, коттедж в предместье Лондона с зеленью под окном, с небольшим садиком и горсточкой счастья.

Идеал их мелочный, мещанский, — с этим приходится у Диккенса помириться.

Все они, в душе, против каких - либо перемен в мироздании, не хотят ни богатства, ни бедности; они хотят только приятной середины, той, что в качестве жизненного девиза так хороша для лавочника и так опасна для художника.

Идеалы Диккенса заимствовали тусклость у окружающей среды. За его творчеством — не гневное, смиряющее хаос божество, неземное и исполинское, а мирный и удовлетворённый наблюдатель, лояльный буржуа.

Атмосфера всех диккенсовских романов пронизана этой буржуазностью.

                                                                                  из книги Стефана Цвейга - «Три мастера. Бальзак. Диккенс. Достоевский»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) спустя два месяца «Боз» стал национальным писателем - «Очерки Боза» (англ. Sketches by Boz) — сборник коротких произведений Чарльза Диккенса, первоначально опубликованных в различных газетах и других периодических изданиях в период с 1833 по 1836 годы.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из телесериала «Мисс Марпл» 1984 - 1992 )

В трудах под не бетховенскую музыку

Кто Вы, милое дитя?
Здесь для юности нет места,
Здесь скрывается змея
Под вуалью тонкой лести.

Завлекает высший свет
Красотой своих салонов -
Манит блеском эполет
И фривольностью законов.

Здесь приличия важны,
Этикет всему начало.
Связи в обществе нужны,
Чтобы совесть замолчала.

Здесь плетутся кружева
Для очередной интриги.
Закуёт потом молва
Всех обманутых в вериги.

Здесь коварство правит бал
И узнаете Вы скоро
Кто за сколько честь продал,
Кто увяз в ненужных спорах.

Умоляю, Вас, дитя -
Не стремитесь к славе, блеску!
Вы погибните зазря -
Аргумент довольно веский.

                                                                Высший свет
                                                        Автор: Юрий Печерный

VIII. Бальзак. Его облик и духовный мир (Фрагмент)

Внезапная слава – ему теперь уже тридцатый год – всегда опасна для художника.

В 1828 году Бальзак – всё ещё жалкий литературный кули, анонимно работающий на других.

Он всё ещё обанкротившийся коммерсант, по уши в долгах.

Но проходит год - два, и тот же Бальзак – уже один из знаменитейших писателей Европы, которого читают в России и в Германии, в Скандинавии и в Англии, которого осаждают газеты и журналы, добиваются все без исключения издатели и которого засыпают бесчисленными восторженными письмами.

В одну ночь исполнилось заветное желание его юности. Пришла Слава, ослепительная, озаряющая весь мир Слава!

Человека, даже более хладнокровного, чем Бальзак, должен был опьянить подобный успех.

А тем более такую, не знающую удержу, упивающуюся иллюзиями оптимистическую натуру!

Слишком много лет он, никому неведомый, нищий, голодающий, снедаемый отчаянным нетерпением, сидел в своей келье, в мимолетные мгновения с завистью взирая на других – на других, всегда только на других, обладающих богатством, женщинами, успехом, роскошью и щедрыми дарами жизни.

Вполне понятно, что он, чувственный человек, – уж таков он есть – хочет упиться этим гулом и рокотом похвал вокруг своего имени, вдохнуть и вкусить эту Славу, глазами и кожей познать тепло человеческой благосклонности, насладиться ею.

И так как его везде с нетерпением ожидают, он хочет покрасоваться перед светским обществом.

Устав от унижений и отказов, от многолетнего рабства, от расчётов и бережливости и от вечного существования в долг, он жаждет теперь предаться искушениям собственной славы – роскоши, богатству, мотовству.

Он знает, что великая мировая сцена уже открыта для него. И писатель решает показаться перед своей публикой в роли светского человека.

Насколько гениален Бальзак - творец, настолько же бездарен он в роли светского льва.

Человеческий мозг устроен так странно, что даже грандиозный душевный опыт и богатейшие познания не способны преодолеть врождённые слабости.

Психология может помочь, даже когда человек анализирует сам себя, распознать ущербные стороны личности, но она не в силах (и это одна из слабостей психоанализа) их устранить.

Распознать ещё не значит преодолеть, и мы то и дело видим, как проницательнейшие люди изнемогают в борьбе с собственными маленькими причудами, которые служат предметом насмешек для всех окружающих.

Бальзаку так и не удалось преодолеть свой величайший порок: снобизм, хотя он, вероятно, полностью сознавал всю его ребячливость и смехотворность.

Человек, который создал величайшее творение своей эпохи и мог бы с бетховенской независимостью пройти мимо всех князей и королей, страдает трагикомической аристократоманией.

Письмо герцогини, обитающей в Сен - Жерменском предместье, для него важнее, чем похвала Гёте.

Сделаться Ротшильдом, жить во дворцах, держать лакеев, владеть каретой и галереей шедевров казалось ему, пожалуй, желанней бессмертной славы; а за дворянскую грамоту, подписанную дураком Луи Филиппом, он продал бы даже свою душу.

Если отец его сделал столь большой шаг с крестьянской фермы в мир зажиточной буржуазии, почему же он, Бальзак - сын, не может сделать следующий шаг – перейти в сферу аристократии?

Век неудержимого восхождения только что миновал. Да, но вправду ли он миновал?

Если Мюрат, Жюно, Ней – сыновья ремесленников и кучеров, внуки трактирщиков – сумели при помощи кавалерийских налётов и штыковых атак сделаться герцогами, если финансисты, биржевики и промышленники становятся сейчас дворянами, почему же он не может подняться в высший свет?

Быть может, та же бессознательная сила, которая шестьдесят лет назад погнала Бальзака - отца из крытой соломой деревенской хижины в Париж, гонит теперь и сына достигнуть «верха», ибо, как это ни смешно, для Бальзака - сына «верх» – это не его творчество, а светский, прежде замкнутый для него круг.

Разум тут ни при чём.

Непостижимый парадокс: чтобы «подняться» в эту сферу, он будет унижаться всю жизнь; чтобы жить в роскоши, он прикует себя к галере вечного труда; чтобы казаться элегантным, он сделает себя посмешищем.

Он бессознательно подтверждает стократно изложенный им самим закон, согласно которому человек – мастер в своей сфере – становится тупицей, когда пытается проникнуть в сферу, ему чуждую.

                                                                                  из книги Стефана Цвейга - «Три мастера. Бальзак. Диккенс. Достоевский»

Рождение трагедии Духа .. в буквах и картинках

В юбке пепельно - сизой
Села с краю за стол.
Рампа яркая снизу
Льёт ей свет на подол.

Нипочём вертихвостке
Похождений угар,
И стихи, и подмостки,
И Париж, и Ронсар.

К смерти приговорённой,
Что ей пища и кров,
Рвы, форты, бастионы,
Пламя рефлекторов?

Но конец героини
До скончанья времён
Будет славой отныне
И молвой окружён.

То же бешенство риска,
Та же радость и боль
Слили роль и артистку,
И артистку и роль.

Словно буйство премьерши
Через столько веков
Помогает умершей
Убежать из оков.

Сколько надо отваги,
Чтоб играть на века,
Как играют овраги,
Как играет река,

Как играют алмазы,
Как играет вино,
Как играть без отказа
Иногда суждено ..

                                           Вакханалия
                                Автор: Борис Пастернак

ГЛАВА I.  "РОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ" ( ФРАГМЕНТ )

- Злополучный, однодневный род, дети случая и нужды! Зачем заставляешь ты меня сказать то, чего самое лучшее для тебя не слышать? Высшее счастье тебе совершенно недоступно: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. Второе же, что тебе остаётся, - скоро умереть.

Вот - безотрадная истина, подготовляющая человека к восприятию таинственной высшей истины бога - страдальца.

Дионис касается души человеческой, замёршей в чудовищном ужасе перед раскрывшеюся бездною.

И душа преображается. В священном, оргийном безумии человек "исходит из себя", впадает в исступление, в экстаз.

Грани личности исчезают, и душе открывается свободный путь к сокровеннейшему зерну вещей, к первоединому бытию.

Это состояние блаженного восторга мы всего яснее можем себе представить по аналогии с опьянением.

Либо под влиянием наркотического напитка, либо при могучем, радостно проникающем всю природу приближении весны в человеке просыпаются те дионисические чувствования, в подъёме которых его "я" исчезает до полного самозабвения.

Этого "я" уже нет, - нет множественности, нет пространства и времени, всё - где-то далеко внизу.

Об этом именно состоянии говорит у Достоевского Кириллов:

"Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда!"

Под чарами Диониса каждый чувствует себя не только соединённым, примирённым, слитым со своим ближним, но единым с ним; сама отчуждённая природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном человеком - и принимает его в своё лоно.

Всё слилось в одном огромном мистическом единстве.

В человеке теперь звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя богом, он шествует теперь, восторженный и возвышенный; он разучился ходить и говорить, и готов в пляске взлететь в воздушные выси.

Человек стал в собственных глазах как бы художественным произведением: словно огромная творческая сила природы проявляется здесь, в трепете опьянения, для доставления высшего блаженного удовлетворения Первоединому.

Таким образом, Дионис, точно так же, как Аполлон, убеждает нас в вечной радостности бытия; только эту радостность нам надлежит искать не в явлении, а позади явлений.

Мы познаем, что всё возникающее должно быть готово к горестной погибели, мы заглядываем в ужасы личного существования - и тем не менее не приходим в отчаяние: метафизическое утешение моментально вырывает нас из суетной сферы переменчивых явлений.

Мы действительно становимся на краткие мгновения самим Первосущим и чувствуем его неукротимое желание и жажду бытия: борьба, мучение, уничтожение явления кажутся нам теперь необходимыми при этом избытке бесчисленных, врывающихся в жизнь форм бытия, при этой чрезмерной плодовитости мировой Воли.

Мы как бы слились воедино с безмерною, изначальною мировою радостью и в дионисовском восхищении чувствуем неразрушимость и вечность этой радости.

Несмотря на страх и сострадание, несмотря на жестокость мировой Воли, мы всё же счастливо - живущие, но не как индивидуумы, а как единое Живое, с желаниями которого мы слились.

Ницше хорошо видел опасность, которую несёт для жизни его радостный Дионис.

Для дионисического человека резкою пропастью отделяются друг от друга мир повседневной действительности и мир действительности дионисовской.

Как только повседневная действительность снова вступает в сознание, она, как таковая, принимается с отвращением.

Голое воспоминание о пережитом ощущении единства с Первосущим не в силах нейтрализовать страданий человека в мире явлений.

Человек теперь видит повсюду абсурды и ужасы бытия, чувствует душою страшную мудрость лесного бога Силена (*).

"Ему становится тошно", им овладевает волеотрицательное настроение: он познал - и действовать стало ему противно.

Для чего снова укреплять расшатанный мир? Человек ничего не в состоянии изменить в существе вещей.

Действительно, при каждом значительном распространении дионисовских возбуждений всегда замечается, что дионисовское освобождение от оков личности прежде всего даёт о себе знать умалением политических и общественных инстинктов, доходящим до равнодушия и даже до враждебного отношения к ним.

Из области оргиазма, - говорит Ницше, - для народа есть только один путь, - путь к индийскому буддизму; чтоб вообще быть выносимым с его влечением в Ничто, буддизм нуждается в этих редких состояниях экстаза с их подъёмом над временем, пространством и индивидуальностью.

А эти экстатические состояния, в свою очередь, требуют философии, учащей побеждать силою представления неописуемую безотрадность промежуточных состояний.

Однако дионисическому эллину не грозила опасность впасть в буддийское отрицание воли.

Острым своим взглядом он видел страшное, разрушительное действие всемирной истории, видел жестокость природы, ощущал всю истинность мудрости лесного бога Силена - и тем не менее умел жить глубоко и радостно.

Его спасала красота.

В сущности, та же красота спасала для жизни и додионисовского, гомеровского эллина.

Когда ворвался в Грецию Дионис, уравновешенный с виду аполлоновский эллин смотрел на него с великим удивлением.

Но к удивлению этому всё больше примешивался ужас: сознание всё сильнее говорило гомеровскому эллину, что дионисовское понимание жизни вовсе не так уже чуждо и ему самому.

Он начинал чувствовать, что его бытие со всею красотою и ограничением покоится на скрытой подпочве страдания и познания, что его аполлоновское отношение к жизни, подобно покрывалу, только скрывает от него ясно им чуемую дионисову истину жизни.

из литературно - философского исследования Викентия Викентьевича Вересаева о творчестве Ф. Ницше - «Аполлон и Дионис»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Человек теперь видит повсюду абсурды и ужасы бытия, чувствует душою страшную мудрость лесного бога Силена - Силен — лесной бог, спутник Диониса, о котором упоминается в книге Викентия Вересаева «Аполлон и Дионис (О Ницше)». Согласно произведению, центральная «истина» Силена: «Лучше всего — не родиться; если родился — лучше всего умереть».
В одном из эпизодов царь Мидас поймал Силена в лесу и спросил, в чём высшее счастье человека. На что демон ответил: «Высшее счастье тебе совершенно недоступно: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. Второе же, что тебе остаётся, — скоро умереть».
В классическом понимании - Силены — божества древнегреческой и древнеримской мифологии, спутники и наставники бога вина Диониса. Вместе с сатирами и менадами (Вакханки (менады) — в древнегреческой мифологии спутницы и почитательницы бога Диониса (Вакха)).  силены составляли свиту Диониса, особенно во время праздников в его честь. Внешний вид: силены изображались курносыми, толстогубыми, с глазами навыкате, с лошадиным хвостом и копытами. Из-за непрерывного пьянства, как правило, не могли самостоятельно передвигаться, и их вели под руки или везли на осле сатиры.

Рождённое на бумажном листе

Забыв мгновенья жизненного цикла,
Не возвращаясь к тонкостям интриг,
Я не заметил, как меня настигла
И потащила, взяв за воротник,

Другая жизнь, где всё светло и ново,
И я другой и изменился так,
Что утром непременно натощак
Мне дух и душу насыщает слово.

Что мне теперь до жизни колебаний,
Я не один, мы с ним везде вдвоём,
Мне слово стало матерью и няней,
Землёй и небом, солнцем и дождём.

                                                                Автор: Александр Орлов

Часть первая. По ту сторону ( Фрагмент )

Самсонов работал чрезвычайно медленно, по строчкам, по абзацу в день, в сомнениях выдавливал слова с трудолюбивой мукой, веря и не веря в их силу, ненавидя эпитеты и всё же густо насыщая ими фразу, до предельной тесноты, но при этом был всегда тонок, особо прелестен конец вещи, последние главы.

Однако, когда говорили ему о некоторой стилевой перегруженности, он держался за каждое слово, защищал его сопротивлением бычьим, багровел, загорался гневом, устраивая затяжные скандалы с редакторами издательств, и иные критики побаивались его неудержимых взрывов, ударов «под дых», иные считали его неудобоваримым крикуном, не стесняющимся грубых «кавалерийских наскоков» на собратьев по перу, ибо иногда, по случаю, встретив в кулуарах клуба какого - нибудь неосторожного критика, он кричал ему вспыльчиво:

– Артельные Сократы вы, домашние правдолюбцы, жуёте и пережёвываете оскоминные аксиомы за рюмкой водки?

Вам нравится косноязычный телеграфный стиль? Я не телеграфист! Я слишком подробен? И останусь таким!

Мне наплевать и позабыть всё, что вы пролепетали здесь!

У меня диспепсия (*) от вашего модного словотечения, от вашей менструации мысли.

Я вас нежно люблю и обнимаю. Я иду в аптеку и покупаю касторовое масло для очищения желудка!

Эта раздражающая многих упорная неподдаваемость Самсонова, наживавшая ему недоброжелателей и вместе почитателей (твёрдость уважают), более всего приближала к нему Никитина – в этом была военная косточка прошлого, та самонадеянная уверенность, что так необходима была тогда…

После первой книги он привык к тому, что Самсонов ревниво, с особенным пристрастием читал его, скупо хвалил и ругал, вроде бы удерживаясь высказать окончательное суждение, причём толстоватое лицо возбуждённо покрывалось красными пятнами, глаза под стёклами очков становились влажными, грустными, горячечными.

И в те минуты представлялся почему-то Никитину его кабинет, неуютный, сумрачно тёмный от громоздких книжных шкафов, от старинного, с чудовищно массивным чернильным прибором письменного стола, заваленного безалаберно рукописями, книгами, кругло и мелко исписанными листками бумаги, на них виднелись кольцеобразные следы, оставленные чашками кофе, который он беспрерывно пил во время работы, представлялась широкая тахта в углу, и его муки за этим столом и на этой тахте, где он, обессиленный, лежал, уткнувшись лбом в подушку, мыча, бормоча что-то в поисках слова, фразы, – так Никитин застал его однажды, зайдя утром в часы работы.

И стоило лишь вообразить страдания Самсонова перед чистым листом бумаги, его пытку неуловимым словом, как Никитин испытывал почти стыдливое чувство – он заставлял себя сидеть за столом часов по девять, но писал легче, быстрее, независимо от нескончаемой правки, и если процесс работы Самсонова можно было назвать мучительной каторгой (четыре часа в день), то его работа была каторгой двойной по протяжённости, но всё же гладкой.

Поэтому, когда речь заходила о книгах Самсонова, он был чересчур мягок и полушутя говорил в таких случаях, что принимает и закономерность усложнённой фразы, так как упрекать, пожалуй, следует только писателей - скворцов, беззастенчивых имитаторов чужих звуков, выдаваемых за найденные истины.

Он, не желая обидеть Самсонова, не переступал порог полной искренности.

– … Чёрт с ними, с немками и завтраками, – сказал Никитин, шире раздвинув шторку на окне. – Посмотри-ка на солнце, Платон, и к вечности прикоснись, земные заботы забыв… Ничего себе, дую гекзаметром (**), кажется, отбиваю хлеб у поэтов?
– Боюсь, начнёшь сейчас рявкать арии из оперетт на весь салон, – бормотнул Самсонов. – Чему восторгнулся?
– На земле осень, туман, а тут – чистота, голубизна, никакой осени – вот что прекрасно, Платоша!

За иллюминатором слепил в холодном пространстве металлический блеск высотного солнца, рафинадные торосы, курчавясь, неподвижно сверкали краями остропиковых вершин на бесконечной белой равнине застывших внизу облаков.

В воздухе отовсюду излучался неограниченный снежный свет, этот свет ходил вместе с солнцем по салону самолёта, пронизывая дымки сигарет над спинками откинутых кресел.

                                                                                                                                                                   из романа Юрия Бондарева - «Берег»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) У меня диспепсия от вашего модного словотечения, от вашей менструации мысли - Диспепсия — группа симптомов, связанных с нарушением пищеварения, которые включают чувство переполнения желудка, боль, тошноту, изжогу и другие проявления, создающие значительный дискомфорт человеку.

(**) Ничего себе, дую гекзаметром, кажется, отбиваю хлеб у поэтов? - Гекзаметр (гексаметр) — стихотворный размер античной эпической поэзии. Термин происходит от греческого слова hexametron, которое образовано словами hex — «шесть» и metron — «мера».
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма  «Облепиховое лето» 2018 )

Анонимус общерусского бытия

Мимо изгороди шаткой,
Мимо разных мест
По дрова спешит лошадка
В Сиперово, в лес.

Дед Мороз идёт навстречу.
— Здравствуй!
— Будь здоров!..
Я в стихах увековечу
Заготовку дров.

Пахнет ёлками и снегом,
Бодро дышит грудь,
И лошадка лёгким бегом
Продолжает путь.

Привезу я дочке Лене
Из лесных даров
Медвежонка на колене,
Кроме воза дров.

Мимо изгороди шаткой,
Мимо разных мест
Вот и въехала лошадка
В Сиперово, в лес.

Нагружу большие сани
Да махну кнутом
И как раз поспею в бане,
С веником притом!

                                              По дрова
                                 Автор: Николай Рубцов

Глава. Портрет ( Фрагмент)

В приземистом, тусклом помещении -- обыденном русском лице, за которым можно предположить решительно всё, кроме одухотворенности, поэзии, творчества, -- в теле Толстого нашёл приют вечно странствующий гений.

Мальчиком, юношей, мужчиной, даже старцем Толстой всегда действует как один из многих.

Всякое одеяние, всякая шляпа ему к лицу: с таким анонимным общерусским лицом можно председательствовать за министерским столом так же, как и пьянствовать в притоне бродяг, продавать на рынке булки или в шёлковом облачении митрополита осенять крестом коленопреклоненную толпу: нигде, ни в каком обществе, ни в каком одеянии, ни в каком месте России это лицо никому не могло броситься в глаза чем - либо из ряда вон выходящим.

В студенческие годы он выглядит заурядным студентом, офицером он похож на любого носителя оружия, дворянин - помещик -- он типичный сельский хозяин.

Когда он едет рядом с седобородым слугой, то нужно основательно справиться по фотографии, кто, собственно говоря, из двух сидящих на облучке стариков граф, кто кучер; если видишь его на снимке разговаривающим с мужиками, не зная его, не угадаешь, что это Лев в среде деревенских жителей, граф и вдобавок в миллион раз значительнее, чем окружившие его Григории, Иваны, Ильи и Петры.

Точно он один представляет всех вместе взятых, точно гений, вместо того, чтобы принять образ исключительного человека, переоделся в крестьянское платье, -- столь анонимным, столь общерусским представляется его лицо.

Именно потому, что Толстой воплощает в себе всю Россию, у него не исключительное, а только чисто русское лицо.

Поэтому его внешний вид разочаровывает всех, кто видит его в первый раз.

Много миль они сделали сперва по железной дороге, потом от Тулы на лошадях; теперь они сидят в приёмной, благоговейно ожидая мастера; каждый в душе ждёт подавляющего впечатления и рисует его себе могучим, величественным мужем с широко разливающейся бородой Бога - отца, высоким гордым гигантом и гением.

Дрожь ожидания заставляет их невольно опускать плечи и глаза перед величественной фигурой патриарха, которого они увидят через миг.

Наконец дверь раскрывается, и -- о, удивление: маленький, приземистый человек входит так быстро, что развевается борода, почти бегом, и неожиданно останавливается с приветливой улыбкой перед изумлённым посетителем.

Он обращается к нему весёлым, быстрым говором, лёгким движением протягивает руку.

Вы берёте эту руку, в глубине души потрясённые.

Неужели этот уютный человек, этот "проворный дедушка - мороз", действительно Лев Николаевич Толстой?

Трепет перед его величием исчезает; осмелевший любопытный взор касается его лица.

Но вдруг кровь останавливается в жилах взглянувшего на него.

Точно пантера, из-за густых джунглей бровей бросается на вас взгляд серых глаз, тот изумительный толстовский взгляд, не переданный ни одним портретом, о котором всё же говорят люди, заглянувшие в лицо этого колосса.

Как удар ножом, твёрдый и сверкающий, как сталь, этот взор сковывает каждого.

Нет сил шевельнуться, нет мочи укрыться от него, каждый, точно под гипнозом, должен терпеть, пока этот любопытный, причиняющий боль взор, как зонд, пронижет вас до сокровенных глубин.

Против первого удара, нанесённого взглядом Толстого, нет защиты; как выстрел, он пробивает щит притворства, как алмаз, он разрезает все зеркала.

Никто -- Тургенев, Горький и сотни других подтверждают это -- не может лгать перед этим пронизывающим взором Толстого.

Но только один миг этот взор останавливается на вас так холодно, так испытующе.

Ирис снова расцветает, сверкает своим серым светом, мерцает сдержанной улыбкой или умиротворяющим мягким блеском доброты.

Как тени облаков над водой, отражаются все оттенки чувств в этих магических беспокойных зрачках.

Гнев заставляет их сверкать холодной молнией, негодование замораживает их в ледяной кристалл, благодушие светится в них тёплыми лучами, и страсть загорается ярким огнём.

Они могут улыбаться, эти таинственные звёзды, озаренные внутренним светом, когда неподвижно замкнут рот, и умеют, как крестьянка, "проливать ручьи слёз", когда их умиляет музыка.

Они умеют излучать свет от избытка духовного удовлетворения и внезапно омрачаться под натиском меланхолии -- уйти в себя и стать непроницаемыми.

Они умеют наблюдать, холодно, немилосердно, умеют резать, как хирургический нож, и просвечивать насквозь, как рентгеновские лучи, потом снова тонуть в мигающем рефлексе вспышек любопытства; они беседуют на языках всех переживаний, они, эти "красноречивейшие глаза", светившиеся когда - либо на человеческом лице.

И Горький, по обыкновению, находит для них самое меткое определение: "У Толстого была тысяча глаз в одной паре".

В этих глазах, и благодаря им, в лице Толстого видна гениальность.

Вся озаряющая сила этого человека собрана воедино в его взгляде, -- так же, как у Достоевского вся красота сконцентрирована в мраморной выпуклости лба.

Всё остальное в лице Толстого -- его борода - кустарник не что иное, как оболочка, вместилище и покров для драгоценностей, вкрапленных в эти магические светящиеся камни, впитывающие в себя целый мир и целый мир излучающие, -- самый точный спектр вселенной, известный нашему веку.

Эти линзы делают более видимым даже ничтожнейшее из произрастающего на земле; стрелой, как ястреб из недосягаемых высот набрасывается на спасающуюся мышь, они накидываются на все детали и вместе с тем, точно в панораме, охватывают все шири вселенной.

                                                                             -- из  биографического очерка Стефана Цвейга - «Великая жизнь (Лев Толстой)»

( кадр из фильма  «Кавказская повесть» 1977 )

Мы призываем крестом и мечом ( © )

Чудесных выходных Вам, любимые мои,  Спокойно протекают пускай все Ваши дни. ( © )

В жизни общества
Обязан быть
Порядок строгий
Без строгого порядка
Никуда
Общество не существует
Существует скопление людей
Всё прямо как в стихосложении
Рифма
Ритм
Строфа
О хаосе и беспорядке
Поговорим потом
Начнём с порядка

                                         Порядок в обществе (отрывок)
                                            Автор: Владимир Алесковский

Глава. 2 К смертной казни через повешение (Фрагмент)

Туда же, в небо, смотрела молодая бледная девушка, неизвестная, по прозвищу Муся.

Она была моложе Головина, но казалась старше в своей строгости, в черноте своих прямых и гордых глаз.

Только очень тонкая, нежная шея да такие же тонкие девичьи руки говорили о её возрасте, да ещё то неуловимое, что есть сама молодость и что звучало так ясно в её голосе, чистом, гармоничном, настроенном безупречно, как дорогой инструмент, в каждом простом слове, восклицании, открывающем его музыкальное содержание

Была она очень бледна, но не мертвенной бледностью, а той особенной горячей белизной, когда внутри человека как бы зажжён огромный, сильный огонь, и тело прозрачно светится, как тонкий севрский фарфор.

Сидела она почти не шевелясь и только изредка незаметным движением пальцев ощупывала углублённую полоску на среднем пальце правой руки, след какого-то недавно снятого кольца.

И на небо она смотрела без ласки и радостных воспоминаний, только потому, что во всей грязной казённой зале этот голубой кусочек неба был самым красивым, чистым и правдивым – ничего не выпытывал у её глаз.

Сергея Головина судьи жалели, её же ненавидели.

Также не шевелясь, в несколько не шевелясь, в несколько чопорной позе, сложив руки между колен, сидел сосед её, неизвестный, по прозвищу Вернер.

Если лицо можно замкнуть, как глухую дверь, то своё лицо неизвестный замкнул, как дверь железную, и замок на ней повесил железный.

Смотрел он неподвижно вниз на дощатый грязный пол, и нельзя было понять: спокоен он или волнуется бесконечно, думает о чём -нибудь или слушает, что показывают перед судом сыщики.

Роста он был невысокого; черты лица имел тонкие и благородные.

Нежный и красивый настолько, что напоминал лунную ночь где - нибудь на юге, на берегу моря, где кипарисы и чёрные тени от них, он в то же время будил чувство огромной спокойной силы, непреоборимой твёрдости, холодного и дерзкого мужества.

Самая вежливость, с какою давал он короткие и точные ответы, казалась опасною в его устах, в его полупоклоне; и если на всех других арестантский халат казался нелепым шутовством, то на нём его не было видно совсем, – так чуждо было платье человеку.

И хотя у других террористов были найдены бомбы и адские машины, а у Вернера только чёрный револьвер, судьи считали почему-то главным его и обращались к нему с некоторой почтительностью, так же кратко и деловито.

Следующий за ним, Василий Каширин, весь состоял из одного сплошного, невыносимого ужаса смерти и такого же отчаянного желания сдержать этот ужас и не показать его судьям.

С самого утра, как только повели их на суд, он начал задыхаться от учащённого биения сердца; на лбу всё время капельками выступал пот, так же потны и холодны были руки, и липла к телу, связывая его движения, холодная потная рубаха.

Сверхъестественным усилием воли он заставлял пальцы свои не дрожать, голос быть твёрдым и отчётливым, глаза спокойными.

Вокруг себя он ничего не видел, голоса приносились к нему как из тумана, и в этот же туман посылал он свои отчаянные усилия – отвечать твёрдо, отвечать громко.

Но, ответив, он тотчас забывал как и вопрос, так и ответ свой, и снова молчаливо и страшно боролся.

И так явственно выступала в нём смерть, что судьи избегали смотреть на него, и трудно было определить его возраст, как у трупа, который уже начал разлагаться.

По паспорту же ему было всего двадцать три года.

Раз или два Вернер тихо прикасался рукою к его колену, и каждый раз он отвечал одним словом:

– Ничего.

Самое страшное было для него, когда являлось вдруг нестерпимое желание кричать – без слов, животным отчаянным криком.

Тогда он тихо прикасался к Вернеру, и тот, не поднимая глаз, отвечал ему тихо:

– Ничего, Вася. Скоро кончится.

И, всех обнимая материнским заботливым оком, изнывала в тревоге пятая террористка, Таня Ковальчук.

У неё никогда не было детей, она была ещё очень молода и краснощёка, как Сергей Головин, но казалась матерью всем этим людям: так заботливы, так бесконечно любовны были её взгляды, улыбка, страхи.

На суд она не обращала никакого внимания, как на нечто совсем постороннее, и только слушала, как отвечают другие: не дрожит ли голос, не боится ли, не дать ли воды.

На Васю она не могла смотреть от тоски и только тихонько ломала свои пухлые пальцы; на Мусю и Вернера смотрела с гордостью и почтением и лицо делала серьёзное и сосредоточенное, а Сергею Головину всё старалась передать свою улыбку.

«Милый, на небо смотрит. Посмотри, посмотри, голубчик – думала она про Головина. – А Вася? Что же это, боже мой, боже мой… Что же мне с ним делать? Сказать что - нибудь – ещё хуже сделаешь: вдруг заплачет?»

И, как тихий пруд на заре, отражающий каждое бегущее облако, отражала она на пухлом, милом, добром лице своём всякое быстрое чувство, всякую мысль тех четверых.

О том, что её также судят и также повесят, она не думала совсем – была глубоко равнодушна.

Это у неё на квартире открыли склад бомб и динамита; и, как ни странно, – это она встретила полицию выстрелами и ранила одного сыщика в голову.

Суд кончился часов в восемь, когда уже стемнело.

Постепенно гасло перед глазами Муси и Сергея Головина синеющее небо, но не порозовело оно, не улыбнулось тихо, как в летние вечера, а замутилось, посерело, вдруг стало холодным и зимним.

Головин вздохнул, потянулся, ещё раза два взглянул в окно, но там стояла уже холодная ночная тьма; и, продолжая пощипывать бородку, он начал с детским любопытством разглядывать судей, солдат с ружьями, улыбнулся Тане Ковальчук.

Муся же, когда небо погасло, спокойно, не опуская глаз на землю, перевела их в угол, где тихо колыхалась паутинка под незаметным напором духового отопления; и так оставалась до объявления приговора.

После приговора, простившись с защитниками во фраках и избегая их беспомощно растерянных, жалобных и виноватых глаз, обвиненные столкнулись на минуту в дверях и обменялись короткими фразами.

– Ничего, Вася. Кончится скоро всё, – сказал Вернер.
– Да я, брат, ничего, – громко, спокойно и даже как будто весело ответил Каширин.

И действительно, лицо его слегка порозовело и уже не казалось лицом разлагающегося трупа.

– Чтобы чёрт их побрал, ведь повесили - таки, – наивно обругался Головин.
– Так и нужно было ожидать, – ответил Вернер спокойно.
– Завтра будет объявлен приговор в окончательной форме, и нас посадят вместе, – сказала Ковальчук, утешая. – До самой казни вместе будем сидеть.

Муся молчала. Потом решительно двинулась вперёд.

                                                                                                             из повести Леонида Андреева - «Рассказ о семи повешенных»

Болезнь

Досрочная ранняя старость,
Похожая на пораженье,
А кроме того — на усталость.
А также — на отраженье
Лица
В сероватой луже,
В измытой водице ванной:
Все звуки становятся глуше,
Все краски темнеют и вянут. Куриные вялые крылья
Мотаются за спиною.
Все роли мои — вторые! —
Являются передо мною. Мелькают, а мне — не стыдно.
А мне — всё равно, всё едино.

                                                                                                           Болезнь (отрывок)
                                                                                                         Автор: Борис Слуцкий

Часть 1. Глава 3. ( Фрагмент)

На улице снег всё ещё падал и падал так густо, что трудно было дышать.

Город совершенно онемел, исчез в белом пухе.

Фонари, покрытые толстыми чепчиками, стояли в пирамидах света.

Подняв воротник пальто, сунув руки в карманы, Клим шагал по беззвучному снегу не спеша, взвешивая впечатления вечера.

Белый пепел падал на лицо и быстро таял, освежая кожу, Клим сердито сдувал капельки воды с верхней губы и носа, ощущая, что несёт в себе угнетающую тяжесть, жуткое сновидение, которое не забудется никогда.

Пред ним, в снегу, дрожало лицо старенькой колдуньи; когда Клим закрывал глаза, чтоб не видеть его, оно становилось более чётким, а тёмный взгляд настойчиво требующим чего-то.

Но снег и отлично развитое чувство самосохранения быстро будили в Климе протестующие мысли.

Между внешностью девушки, её большими словами и красотою стихов, прочитанных ею, было нечто подозрительно несоединимое.

Можно думать, что это жалкое тело заключает в себе чужую душу.

Затем Самгин подумал, что Нехаева слишком много пьёт ликера и ест конфект с ромом.

«Больной человек. Естественно, что она думает и говорит о смерти. Мысли этого порядка — о цели бытия и прочем — не для неё, а для здоровых людей. Для Кутузова, например… Для Томилина».

Вспомнив скучноватые речи Кутузова, Клим улыбнулся:

«Кутузовщина, это — не плохо».

Подходя к дому, Клим Самгин уже успел убедить себя, что опыт с Нехаевой кончен, пружина, действующая в ней, — болезнь.

И нет смысла слушать её истерические речи, вызванные страхом смерти.

«В сущности, всё очень просто…»

Ночью он прочитал «Слепых» Метерлинка.

Монотонный язык этой драмы без действия загипнотизировал его, наполнил смутной печалью, но смысл пьесы Клим не уловил.

С досадой бросив книгу на пол, он попытался заснуть и не мог.

Мысли возвращались к Нехаевой, но думалось о ней мягче. Вспомнив её слова о праве людей быть жестокими в любви, он спросил себя:

«Что она хотела сказать этим?»

Потом сочувственно вздохнул:

«Едва ли найдётся человек, который полюбит её».

Усталые глаза его видели во тьме комнаты толпу призрачных, серых теней и среди них маленькую девушку с лицом птицы и гладко причёсанной головой без ушей, скрытых под волосами.

«Ослепленная страхом…»

Тени колебались, как едва заметные отражения осенних облаков на тёмной воде реки.

Движение тьмы в комнате, становясь из воображаемого действительным, углубляло печаль.

Воображение, мешая и спать и думать, наполняло тьму однообразными звуками, эхом отдалённого звона или поющими звуками скрипки, приглушённой сурдинкой.

Чёрные стекла окна медленно линяли, принимая цвет олова.

Клим проснулся после полудня в настроении человека, который, пережив накануне нечто значительное, не может понять: приобрёл он или утратил?

Привычно лёгкий ход его дум о себе был затруднен, отяжелел. Он плохо слышал свои мысли, и эта глухота раздражала.

Память была засорена хаосом странных слов, стихов, жалобами «Слепых», вкрадчивым шёпотом, гневными восклицаниями Нехаевой.

Одеваясь, он сердито поднял с пола книгу; стоя, прочитал страницу и, швырнув книгу на постель, пожал плечами.

За окном всё ещё падал снег, но уже более сухой и мелкий.

                                                                                            — из незавершённого романа Максима Горького - «Жизнь Клима Самгина»

Нашёл приличным иметь (©)

Сальери
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,
Как мысли чёрные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти “Женитьбу Фигаро”».

Моцарт
Да! Бомарше ведь был тебе приятель;
Ты для него «Тарара» сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив...
Я всё твержу его, когда я счастлив...
Ла ла ла ла... Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?

                                           -- фрагмент из сцены II «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери»

Домашний арест: Чиновник и любовница

... долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распечённого в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления.

Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то, что чин весьма часто мешал им обнаруживаться.

Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче.

И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья.

Мысль о нём до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как, и нельзя ли в самом деле чем помочь ему;

и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже поражённым, слышал упрёки совести и весь день был не в духе.

Желая сколько - нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашёл порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан.

Это имело удивительное действие на душевное его расположение.

Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провёл вечер очень приятно.

За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении весёлости.

Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать ещё домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения.

Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства.

Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa».

Супруга его, ещё женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши её на другую сторону, целовала его руку.

Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашёл приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города.

Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело.

Итак, значительное лицо сошёл с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне»,

— а сам, закутавшись весьма роскошно в тёплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чём не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их.

Полный удовольствия, он слегка припоминал все весёлые места проведённого вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг;

многие из них он даже повторял вполголоса и нашёл, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души.

Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг Бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник

или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться.

                                                                                                                              --  из повести Николая Васильевича Гоголя - «Шинель»

( кадр из сериала «Домашний арест» 2018 )

Живут на свете художники

Художник – деятель искусства.
В картинах отражает он
События, природу, чувства,
Связь поколений и времён.

                                                          Художник
                                            Автор: Ольга Повещенко

Он учился живописи в Москве и, приезжая на каникулы, с усмешкой рассказывал матери о своих профессорах, о театральных премьерах, о девушках в кафе "Красный мак"

- рассказывал так, будто он пожилой человек, пресыщенный жизнью.

Надежда Егоровна в ужасе говорила мужу:

"Наверно, он попал в дурную компанию. Поговори с ним..."

Андрей Иванович в ответ вздыхал: давно он всё испробовал - убеждал, просил, сердился.

Судьба над ним насмеялась: все говорили:

"Пухов способен перевоспитать преступника!" - а он ничего не мог поделать со своим сыном.

Володя всегда соглашался с отцом, щуря при этом глаза, и Пухов знал, что мальчишка над ним смеётся.

Окончив институт, Володя написал большой холст "Пир в колхозе".

Картину расхвалили.

Володя получил в Москве мастерскую, он послал матери денег и написал, что собирается жениться.

Девушка, однако, предпочла кинорежиссёра.

Володя обиделся.

Обиделся он и на жюри, забраковавшее его новую работу "Митинг в цехе".

Он разнервничался и на собрании художников неожиданно для всех, да и для самого себя, обрушился на знаменитых мастеров, дважды и трижды лауреатов.

Тогда-то выяснилось, что мастерскую ему дали по ошибке и что она нужна для одного из новых лауреатов.

Он должен был написать портрет знатного сталевара, но заказ почему-то отменили.

Володя понял, что наделал глупостей.

Он начал повсюду восхвалять художников, которых обидел, ругал свои работы, называл себя "недоучкой" и "плохим товарищем", а потом кротко объявил, что уезжает на периферию:

"Хочу изучить будни завода..."

Так после долгой отлучки он снова сказался в родительском доме.

О своих неудачах он не рассказывал; напротив, обрадовал мать: он получил длительную творческую командировку, вынашивает большую картину, есть у него ударная тема...

Полгода спустя редактор областной газеты, стоя перед картиной Владимира Пухова, изображавшей двух рабочих, читающих газету, восхищался:

"Большущий художник! Вы посмотрите на выражение глаз того, молодого! Нужно дать о нём подвал..." (*)

Говорили, что Пухов выдвинут на Сталинскую премию.

Надежда Егоровна поздравила его с успехом. Он пожал плечами:

"Тебе нравится? По-моему, плохо. Впрочем, в Москве пишут не лучше. Вообще я предпочитаю об этом не думать..."

Надежда Егоровна поделилась своими мыслями с мужем:

"Наверно, девушка, на которой Володя собирался жениться, страшная кривляка. Ты ведь знаешь, как легко он поддаётся влияниям... А тебе нравится его картина?"

Пухов нехотя ответил:

"Мне его мысли не нравятся. Вчера он говорил с Соней о какой-то книжке. Соня сказала, что должна быть идея. А он ей ответил:

"За идеи не платят, с идеями можно только свернуть себе шею. В книге полагается идеология. Есть - и хорошо. А идеи - у сумасшедших".

И неправда, что на него кто - нибудь может повлиять, он сам способен любого испортить.

И мальчиком он так рассуждал. Цинизм ужасный, вот что!.."

У Андрея Ивановича задрожал голос, и Надежда Егоровна перепугалась:

"Тебе нельзя волноваться..."
                                                                                                                                                 — из повести Ильи Эренбурга - «Оттепель»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Нужно дать о нём подвал... - Подвал в газете — это статья, размещённая в нескольких, а чаще всего во всех колонках внизу полосы. Подвалы различаются по объёму и форме:
Полный подвал занимает всю нижнюю часть полосы, по всему её формату.
Неполный подвал развёрстывается лишь на часть формата полосы, но не менее чем на три колонки.
Прямой подвал имеет все текстовые колонки одинаковой высоты.
Ступенчатый (ломаный) подвал отличается различием в высоте текстовых колонок.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Портрет жены художника» 1981 )