Вот эта твоя .... Любовь
Моя любовь - петля на шеи
Будь другом милый - затяни.
Придя в холодный зимний вечер
Мы были будто не одни.
Твоя игра со мной - жестоко.
Моя судьба - сплошной обман.
Бредём по жизни одиноко
Споткнувшись здесь, упавши там.
Моя любовь - петля на шеи
Лилия Султанова-Баландина
Глава III. ( Фрагмент )
Я опять забылась и опять проснулась.
Три недели ежедневного шатанья! Как я только выношу это!
Сегодня у меня болит голова, кости, всё тело.
Тоска, скука, бесцельные и мучительные рассуждения. Хоть бы пришёл кто - нибудь!
* * *
Как будто в ответ на её мысль, в передней зазвенел звонок.
«Дома Евгения?» — «Дома, пожалуйте», — ответил голос кухарки.
Неровные, торопливые шаги простучали по коридору, дверь распахнулась, и в ней появился Иван Иваныч.
Он вовсе не был похож на того робкого и застенчивого человека, который приходил сюда же два месяца назад.
Шляпа набекрень, цветной галстук, уверенный, дерзкий взгляд.
И при этом шатающаяся походка и сильный винный запах.
Надежда Николаевна вскочила с места.
— Здравствуй! — начал он: — я к тебе пришёл.
И он сел на стул у двери, не сняв шляпы и развалясь.
Она молчала, молчал и он.
Если бы он не был пьян, она бы нашла, что сказать, но теперь она потерялась.
Пока она думала, что ей делать, он опять заговорил.
— Ннда! Вот я и пришёл… Имею прраво! — вдруг бешено закричал он и вытянулся во весь рост.
Шляпа упала с его головы, чёрные волосы в беспорядке падали на лицо, глаза сверкали.
Вся его фигура выражала такое бешенство, что Надежда Николаевна испугалась на минуту.
Она попробовала говорить с ним ласково:
— Слушайте, Иван Иваныч, я очень буду рада вашему приходу, только идите теперь домой. Вы выпили лишнее. Будьте так добры, голубчик, идите домой. Приходите, когда будете здоровы.
— Струсила! — пробормотал будто про себя Иван Иваныч, опять усаживаясь на стул. — Укротилась! Да за что ты меня гонишь? — опять отчаянно завопил он. — За что? Пить-то ведь я из-за тебя начал, ведь трезвый был! Чем ты тянешь меня к себе, скажи ты мне?
Он плакал.
Пьяные слёзы душили его, текли по лицу и попадали в рот, искривлённый рыданиями. Он едва мог говорить.
— Ведь другая за счастье бы сочла избавиться от этого ада. Работал бы я, как вол. Жила бы ты беззаботно, спокойная, честная. Говори, чем я заслужил от тебя ненависть?
Надежда Николаевна молчала.
— Что ты молчишь? — закричал он. — Говори! Говори, что хочешь, только скажи что - нибудь. Пьян я — это верно… Не пьяный не пришёл бы сюда. Знаешь ты, как я боюсь тебя, когда я в здравом уме? Ведь ты меня в узелок связать можешь.
Скажешь: украдь — украду. Скажешь: убей — убью. Знаешь ли ты это? Наверно, знаешь. Ты умная, ты всё видишь. Если не знаешь… Надя, родная моя, пожалей меня!
И он на коленях ползал перед нею по полу.
А она неподвижно стояла у стены, облокотись на неё закинутою головою и заложив руки за спину.
Её взор был устремлён на какую-то одну точку пространства. Видела ли она что - нибудь, слышала ли что?
Что она чувствовала при виде этого человека, валявшегося у неё в ногах и просившего у неё любви? Жалость, презрение?
Ей хотелось жалеть его, но она чувствовала, что не может жалеть. Он возбуждал в ней только отвращение.
И мог ли возбуждать он иное чувство в этом жалком виде: пьяный, грязный, униженно молящий?
Он уже несколько дней как бросил ходить на службу.
Пил каждый день.
Найдя утешение в вине, он стал меньше следить за своею страстью и всё сидел дома и пил, собираясь с силами, чтобы пойти к ней и сказать всё.
Что он должен был сказать ей, он и сам не знал.
«Скажу всё, открою душу», — вот что мелькало в его пьяной голове.
Наконец он решился, пришёл, начал говорить.
Даже сквозь туман похмелья он сознавал, что говорит и делает вещи, вовсе не возбуждающие к нему любви, и всё - таки говорил, чувствуя, что с каждым словом всё ниже и ниже куда-то падает, всё туже и туже затягивая петлю на своей шее.
Он говорил ещё долго и бессвязно.
Речь становилась всё медленнее и медленнее, и наконец его опьяневшие, опухшие веки сомкнулись, и, откинув голову назад на спинку стула, он заснул.
Надежда Николаевна стояла в прежней позе, бесцельно глядя куда-то в потолок и барабаня пальцами по обоям стены.
«Жалко мне его? Нет, не жалко. Что я могу сделать для него? Выйти за него замуж? Да разве я смею? И разве же это не будет такою же продажею? Господи, да нет, это ещё хуже!»
Она не знала, почему хуже, но чувствовала это.
«Теперь я по крайней мере откровенна. Меня всякий может ударить. Разве я мало терплю оскорблений? А тогда! Чем я буду лучше? Разве не будет тот же разврат, только не откровенный? Вон он сидит сонный, и голова отвалилась назад. Рот раскрыт, лицо бледное, как у мёртвого. Платье на нём выпачканное: должно быть, валялся где - нибудь… Как он тяжело дышит… Иногда даже хрипит…
Да, но ведь это пройдёт, и он опять будет приличным, скромным. Нет, тут не то! А мне кажется, что этот человек, если я дам ему над собою верх, замучает меня одним воспоминанием… И я не вынесу. Нет, пусть я останусь тем, что есть… Да ведь и недолго уж оставаться»
Она набросила себе на плечи накидку и вышла из комнаты, хлопнув дверью.
Иван Иваныч проснулся от стука, посмотрел вокруг себя бессмысленными глазами и, найдя, что на стуле спать неудобно, с трудом добрался до постели, повалился на неё и заснул мёртвым сном.
Он проснулся с головной болью, но трезвый, уже поздно вечером и, увидя, где он находится, тотчас же убежал.
-- из рассказа Всеволода Михайловича Гаршина - «Происшествие»
