Какой части .. Тайна Военная. Понимать уже надо в вашем возрасте такие вещи, товарищ танкист

День завершился, восходит луна.
Сад засыпает. Покой, тишина…
Звуки рояля — в них голос живой…
Это Бетховен забыл про покой.

Ночи величье, небес красоту
Он воспевает, как сказку - мечту.
В лунной дорожке вода серебрится,
В глади озёрной луна отразится.

Вот звук взволнован, трепещет вдали.
Всех пробуждая, он шепчет: «Не спи…»
Мир очарован, а в небе огни.
В лунном сияньи поблекли они.

Мир засыпает, рояль сладко спит,
Очарованье в ночи всё царит…
Сказкой волшебной приснится во сне:
В кронах деревьев, листочки в искре.

                                                                           О лунной сонате Бетховена
                                                                             Автор: Лариса Чаплыгина

Глава. Ядовитые воспоминания ( Фрагмент )

Князь Алексей Петрович проснулся в глубоком кресле, перед туалетным столом, у высокого, с отдёрнутой шторой окна.

Другие два окна спальни были занавешены, и на камине, в темноте, постукивал неспешно маятник.

За окном видны были вершины сада; далее — лиловая река, за ней конторка, тальниковые пусторосли, заливные луга с красноватыми озёрами, — в овальном зеркале их отражался печальный с сизыми тучами закат; туда, через поля и холмы, бежала дорога, узкая, чуть видная.

От закатного, гаснущего света краснели края туч, а облака, что висели повыше, казались розовыми в небе цвета морской воды; — ещё повыше теплилась звезда.

Алексей Петрович глядел на всё это, касаясь холодными пальцами худой и бледной щеки.

Во впадине глаз у него лежала густая синева, по округлой скуле вились тонкие волосы каштановой бородки.

Только это — белая кисть руки, щека и выпуклый глаз — отражалось в зеркале туалета; Алексей Петрович, переводя иногда взор на себя в зеркало, не шевелился.

Он знал, что, если пошевелится, вся муть сегодняшней ночи ударит в голову, нарушив спокойное созерцание всех вещей, ясных, словно из хрусталя.

Прозрачными и печальными были и мысли.

Так печалит закат над русскими реками.

И ещё грустнее было глядеть на убегающую на закат дорогу: бог знает, откуда ведёт она, бог знает — куда, подходит к реке, словно чтобы напиться, и вновь убегает, а по ней едет… телега ли? — не разберёшь, да не всё ли равно.

В этой печали неба и земли отдыхал Алексей Петрович.

Ему казалось, что всё бывшее не коснулось его, а то, что будет, пройдёт так же ненужно и призрачно, а он — после шумных попоек с друзьями, после тревожных свиданий с Екатериной Александровной в саду по вечерам, когда хочется коснуться губами хоть платья и не смеешь, после трогательных ласк Саши, после радостей и раскаяния, после, наконец, острых до холода воспоминаний о Петербурге — снова, как усталый актёр, сотрёт румяна и будет всегда, всегда глядеть на этот закат, холодящий сердце, на дорогу.

Но едва только Алексей Петрович подумал об этом покое, противоречивые мысли, словно спорщики, принялись беспокоить исподтишка…

«А ведь ты, как покойник, холоден и одинок, — пришла и сказала одна мысль. — Ты только разрушал и себя и других, и до тебя, вот такого маленького в этом кресле, никому дела нет… А ты, быть может, изо всех самый печальный и очень нуждаешься в ласке и участии…»

«Даром никто не даёт ни ласк, ни участия», — ответила вторая мысль.

Третья сказала горько: «Все только брали от тебя, требовали и опустошали».

«Но ведь ты никого не любил, — опять сказала первая, — и теперь отвержен, и сердце уже высохло».

— Нет, я любил и могу, я хочу любить, — прошептал Алексей Петрович, повёртываясь в кресле.

Спокойствие было нарушено.

А за окном выцветал закат и тускнел, с боков заливаемый ночью.

                                                                                                                              -- из романа Алексея Николаевича Толстого - «Хромой барин»

( кадр из фильма  «Слёзы капали» 1982 )

Скажи ей, что она кошка

Снег, дождь, ветер.
Мурчание кошки.
Ноябрь домашний месяц.

                                                    Хокку про ноябрь (избранное)
                                                       Автор: Светлана Сквирская

Глава. Катя ( Фрагмент )

Катя вошла на цыпочках к себе, зажгла свечи перед зеркалом туалета, сбросила пуховый платок, расстегнула и сняла кофточку и вынула шпильки, — волосы её упали на плечи и грудь.

Но гребень задрожал в её руке, ладонью прижала она мягкие волосы к лицу и опустилась в полукруглое кресло.

За этот прошедший час она услышала и пережила так много, что, хотя не поняла ещё ни зла, ни правды — ничего, знала уже и чувствовала, что пришло несчастье.

Всего какой - нибудь час назад ей казалось, будто она с князем — одни во всём свете и до них, конечно, никто так нежно не любил.

И как тяжёлые волосы оттягивают голову, так чувствовала Катя в сердце горячую тяжесть любви.

До этой любви она не жила. И князь разве мог жить до неё?

Он явился вдруг, и весь он — ничей, только Катин.

Так было всего час назад.

— Ах, всё это чудовищно, — прошептала она. — Так подробно всё рассказать. Ведь грязь пристанет, её не отмоешь… Он был всегда грустный, — так вот почему? Конечно, он и сейчас любит ту… Конечно, иначе бы не тосковал, не рассказывал бы. А эти побои по лицу, по глазам, по его глазам… Я не смела их даже поцеловать… И он ничего не сделал, не бросился, не убил… Бессильный, ничтожный… Да нет же, нет… если бы ничтожный был — не рассказал бы. А потом лежал один три дня и тосковал. Глаза грустные, замученные. Я бы села на кровать, взяла его голову, прижала бы… Один, один, в тоске, в муке… И никто, конечно, не понимает, не жалеет его… Но я-то не дам в обиду… Поеду к этой женщине, скажу ей, кто она такая… Ох, боже мой, боже мой, что мне делать?

Катя провела языком по пересохшим губам и долго потемневшими, невидящими глазами всматривалась в зеркало.

Затем медленным движением откинула на голую спину волосы.

Покатые её плечи и руки и начало выпуклых грудей, полуприкрытых кружевами, были белы, как выточенные…

Щёки пылали.

Наконец она увидела себя и гордо усмехнулась.

«Вот я такая, — подумала она. — Меня никто не трогал и не посмеет, а он — нечистый и побитый».

Она быстро встала, освободилась от лишнего белья, не спеша заплела косу, но когда доплетала до конца, остановилась, задумалась, тряхнула головой и легла в кровать.

Второе овальное зеркало на стене отразило широкую и низкую, бабкину ещё, кровать на бычьих ногах и в подушках разгоревшееся лицо Кати с презрительно сжатым ртом.

Губы её дрогнули, она прошептала:

— Ещё и я его обижу, — и, быстро повернувшись ничком, она, как девочка, заплакала, вздрагивая плечами.

После слёз Катя забылась.

В белой её высокой комнате горели две свечи, бросая тёмные и тёплые тени от мебели на ковёр.

Было так тихо, что казалось, могло само пошевелиться платье, брошенное на стуле.

В углу принялся сухо и надоедливо трещать сверчок.

                                                                                                                      -- из романа Алексея Николаевича Толстого - «Хромой барин»

( кадр из фильма «Сладкий ноябрь» 2001 )

Издеватель на полочке ( © )

В полуденной дрёме застыл тихий сад,
В дали соловей предвещал трелью лето,
И с яблонь струился цветов листопад,
Сегодня опять просидим до рассвета.

Дрозды обещали нам вечный покой,
Черёмуха манит остаться подольше.
Уносится молодость вслед за рекой,
И вновь покидаю я сад этот с дрожью.

                                                                               Тихий сад
                                                                      Автор: Вера Красина

Глава последняя ( Фрагмент )

Катеньке всегда казалось, что князь ещё устроит ей какую - нибудь последнюю обиду, она ждала этого и готовилась к защите.

В её представлении он всегда появлялся издевателем, она — безвинно обиженной.

Вернейшая защита была, конечно, — высказать равнодушие, презрительное, «ледяное» спокойствие при встрече.

Но сейчас все эти глупые выдумки никуда не годились.

Князь, оборванный, несчастный, худой смутил её воображение, разжёг любопытство.

Он был не торжествующий, не издеватель, а просил милости, умолял, словно её взгляд был для него жизнью или смертью.

Так ей казалось теперь. И сердце разрывалось от горя.

И всего страннее, что не чувствовала Катенька — хотя и хотела — злой, как прежде, обиды.

Наконец пришёл Кондратий, притворил осторожно дверь и спросил таинственно:

— Что угодно-с?

— Кондратий, я видела князя. (Кондратий только кашлянул.) Я ничего не понимаю… Он просил милостыню. Несчастный, худой… Убил он, что ли, кого - нибудь?.. Почему скрывается?

— Очень просто, и убил, — сказал Кондратий.

— Ради бога, ничего не говори папе. Сейчас же поезжай в Милое или в город… куда хочешь… — На минуту голос её оборвался. — Увидишь его, не говори, что я послала… Ах, всё равно — скажи, что хочешь… Только бы не мучил он больше меня.

Кондратий ушёл.

Катенька сидела на кровати, глядя, как солнце сквозь листву положило отблески на старый паркет.

В саду, за раскрытым окном, свистела иволга, грустил голубь, чирикали воробьи, сад был ещё в росе, пышный и зелёный.

В комнате о верхнее звено окна, не догадываясь опуститься ниже, билась глупая муха.

Мухе казалось, должно быть, что голубое небо за её носом, скользящим по стеклу, и деревья, и белые, как цветы, бабочки, и птицы, и роса — только сон, куда проникнуть можно, лишь забившись головой до смерти.

— Как надоела муха! — сказала Катенька, соскользнула с постели и, полотенцем ударяя по стеклу, выгнала муху в сад, потом заложила руки за спину и принялась ходить.

В её памяти прошёл весь этот тяжёлый, страстный год жизни. Всё было безотрадно.

Но сейчас ни безнадёжности, ни боли не чувствовала она, вспоминая.

Словно всё, что было, завершилось и отошло в туман, в сладкую печаль.

Осталось чувство свободы и той необъяснимой радости, которая бывает ещё у очень молодых, сильных и страстных людей.

Катенька крепко провела ладонями по лицу и по глазам, встряхнула головой и вдруг с необычайной ясностью заглянула в самую глубь души.

А заглянув, забылась, нежно усмехнулась, ясная и свежая.

— Ну, что же, — проговорила она. — Я готова.

                                                                                                                    -- из романа Алексея Николаевича Толстого - «Хромой барин»

Паноптикум ( © )

Твоя душа — немножко проститутка.
Её друзья — убийца и палач,
И сутенёр, погромщик и силач,
И сводня старая, и проститутка
Когда ты плачешь, это — только шутка,
Когда смеёшься, — смех твой словно плач,
Но ты невинная, как проститутка,
И дивно - роковая, как палач.

                                                            «Твоя душа – немножко проститутка»
                                                                                Автор: Ф. К.Сологуб

Константин Сокольский. Гитара любви _ Папиросница от Моссельпрома, 1924. Clip. C

Рассказ. Писатель Картошин ( Фрагмент )

Часа полтора, лёжа на постели, Картошин развивал планы деятельности.

Мура молчала, потому что, точка в точку, эти разговоры повторялись каждый день.

Наконец лежать без папирос надоело, Картошин надел непромокаемый плащ и вышел на улицу.

В этот час на Фридрихштрассе проститутки шли густыми толпами.

Их было столько, что исчезало даже любопытство к этим промокшим женщинам с бумажными розами на шляпах или просто на животе.

Но, видимо, эти остатки доброй, старой романтики всё ещё привлекали сизобритых господ в котелках, с тросточками, и озабоченных семейственных немцев, запиравших конторы и меняльные лавки, и оборванных молодых людей с небритыми щеками, — они появлялись на перекрёстках, у табачных лавок, глядя куда-то мимо свинцовыми глазами.

Картошин остановился перед витриной с шикарными дорожными вещами.

Сейчас же его ущипнули через пальто ниже спины.

Он обернулся.

Плечистая и костлявая женщина лет сорока глядела на него жёлтыми глазами и вдруг принялась хмыкать, вытягивая губы трубкой, хихикать, — прельщала.

Картошин попятился, людской поток увлёк его.

У ювелирного магазина другая женщина, полная, под вуалью, в упор сказала ему: «Алло, я очень развратна».

Картошин миновал и это обольщение. Он зашёл купить папирос.

Он долго выбирал, — «Маноли», «Мурати», «Бочари» — всё это была одинаковая труха из липовых листьев, — купил десять папирос и сигару почернее, для работы.

Затем вошёл в пассаж — посмотреть на пенковые трубки.

Давно уже было решено, — как только получит аванс, купить пенковую трубку.

Пассаж, построенный ещё в восьмидесятых годах, когда-то был бойким местом развлечения берлинцев.

Здесь находился знаменитый паноптикум, лавки «парижского шика» и модные кафе.

Счастливое, полное надежд было время.

Крыша блестела, яркие фонари освещали нарядных людей, построивших прочную жизнь на долгие века.

Эти люди верили в добро, в любовь и в безгрешность золотой марки, когда в длинных сюртуках, с баками, с брелоками на цепочках, пробегали по пассажу поглядеть на модную новинку.

Надежды обманули. Мир оказался изменчивым и непрочным.

Плодились злые поколения.

Беспечность и радость жизни отошли в туман прошлого вместе с сюртуками, баками и брелоками.

Пассаж обветшал, тускло горели фонари под грязной крышей.

Пыль легла на окна и карнизы.

Истлела материя на куклах в паноптикуме, моль источила их волосы.

И только мрачный юноша, иностранец, да иззябшая девка приходили сюда погреться, не веря ни в бюст президента Карно (*), ни в каску Бисмарка, ни в дремлющих в банках спирта раздутоголовых младенцев.

Всё же, когда Картошин вошёл в пассаж, множество молчаливых людей брело мимо окон, где выставлена дрянь и дребедень.

Пыльный свет был холоден, лица — серые, унылые.

Шли, глядели на никому в этот час не нужный хлам, зевали...

Картошин прилип к окну с трубками.

В это время его хлопнули по плечу, и хохотливый голос прокричал:

— Трубочки? Это — навоз. Я вам привезу трубочку из Голландии. Идёт?

Это говорил в свете витрины Адольф Задер.

От золотых зубов его шли лучи.

                                                          -- из сборника трагикомических рассказов Алексея Николаевича Толстого - «Чёрная пятница»
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) не веря ни в бюст президента Карно - Мари Франсуа Сади Карно. Он был французским инженером и политическим деятелем, а также пятым президентом Третьей Французской республики (занимал пост с 3 декабря 1887 года по 24 июня 1894 года).

Твою ж ревизию

Твою ж ревизию - Оригинал: Твою ж дивизию (©)

Трудились в фирме мы беспечно.
И так казалось будет вечно.
Пока, намедни, в офис к нам
Вдруг не явился некий хам.

Красив собой, одет прилично.
Мажором выглядел типичным.
И чтобы с толку всех нас сбить
Он стал в Центральный банк звонить.

Явивший дерзость и отвагу,
Нам демонстрировал бумагу,
Что он есть главный ревизор
И ждёт нас трудный разговор.

Что он с Минфина к нам примчался.
По службе сильно стосковался.
И что нанёс сейчас визит,
Чтоб сделать в фирме аудит.

Потом, засевши в инстаграме,
Отправил фото милой маме.
В Большой театр на балет
От фирмы выкупил билет.

И как любитель русской бани,
Не мог он мыться в тесной ванне.
Наш босс, испытывая страх,
С ним  мылся вместе в Сандунах.

Затем, напившись в ресторане,
Стал приставать к красивой даме.
Но видно, выбившись из сил,
В такси навеки укатил.
                                                                  Ревизор (отрывок)
                                                              Автор: Виктор Давыдов

Глава X ( Фрагмент )

— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете, — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушёл вперёд, и понять мы друг друга не можем.

— Да почему он ушёл вперёд? И чем он от нас так уж очень отличается? — с нетерпением воскликнул Павел Петрович. — Это всё ему в голову синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушёл.

— Нет, брат, ты этого не говори: Базаров умён и знающ.
— И самолюбие какое противное, — перебил опять Павел Петрович.

— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я всё делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завёл, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.

— Это почему?

— А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина... помнится, «Цыгане» мне попались... Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у ребёнка, отнял у меня книгу и положил передо мной другую, немецкую... улыбнулся, и ушёл, и Пушкина унёс.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?
— Вот эту.

И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, девятого издания (*).

Павел Петрович повертел её в руках.

— Гм! — промычал он. — Аркадий Николаевич заботится о твоём воспитании. Что ж, ты пробовал читать?
— Пробовал.

— Ну и что же?
— Либо я глуп, либо это всё — вздор. Должно быть, я глуп.

— Да ты по-немецки не забыл? — спросил Павел Петрович.
— Я по-немецки понимаю.

Павел Петрович опять повертел книгу в руках и исподлобья взглянул на брата.

Оба помолчали.

Да, кстати, — начал Николай Петрович, видимо желая переменить разговор. — Я получил письмо от Колязина.

— От Матвея Ильича?
— От него. Он приехал в *** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел и пишет мне, что желает, по-родственному, повидаться с нами и приглашает нас с тобой и с Аркадием в город.

— Ты поедешь? — спросил Павел Петрович.
— Нет; а ты?

— И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят вёрст киселя есть. Mathieu (**) хочет показаться нам во всей своей славе; чёрт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдётся без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал - адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.

— Да, брат; видно, пора гроб заказывать и ручки складывать крестом на груди, — заметил со вздохом Николай Петрович.
— Ну, я так скоро не сдамся, — пробормотал его брат. — У нас ещё будет схватка с этим лекарем, я это предчувствую.
               
                                                                                                                                  — из романа Ивана Сергеевича Тургенева - «Отцы и дети»
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) брошюру Бюхнера, девятого издания - "Сила и материя" (нем. "Kraft und Stoff") — труд (1855) немецкого врача, материалиста Л. Бюхнера. Состоит из двух частей — собственно работы «Сила и материя» и «Постскриптума».

(**) Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе - Mathieu — это французская версия имени Матвей. Матвей Ильич  Колязин - приехавший ревизор.

По снегу ( © )

Нам, как аппендицит,
поудаляли стыд.

Бесстыдство — наш удел.
Мы попираем смерть.
Ну, кто из нас краснел?
Забыли, как краснеть!

Сквозь ставни наших щёк
Не просочится свет.
Но по ночам — как шов,
заноет — спасу нет!

Я думаю, что бог
в замену глаз и уш
нам дал мембраны щёк,
как осязанье душ.

Горит моя беда,
два органа стыда —
не только для бритья,
не только для битья.

Спускаюсь в чей-то быт,
смутясь, гляжу кругом —
мне гладит щёки стыд
с изнанки утюгом.

                                              Нам, как аппендицит (отрывок)
                                                  Автор: Андрей Вознесенский

Как меня купали в проруби ( Фрагмент )

Вообще, у Бога в этом храме всё отлично с иронией.

Там все смешные и никого не лупят молнией.

Даже меня, всю службу размышлявшего о мировой борьбе с аппендицитом.

Потом все мужики выстроились в очередь.

Стало ясно, сейчас начнётся какой - нибудь торжественный обряд, например, обрезание.

Мне не хотелось, я начал всем уступать дорогу.

Но сзади так подпирали ободряюще, подумал, ну и ладно.

Пройти обрезание на глазах у Скарлет Йохансон, это ли не счастье.

А это, оказалось, причастие.

Мужики целовали икону и волосатые батюшкины пальцы.

Ели булку.

Я внимательно всё запомнил.

Прицелился губами Иисусу в нарисованную ногу, промахнулся.

Попал в какую-то серебристую шишечку. Меня качнуло, ну.

Для блоггера, только что избежавшего обрезания, это нормально.

Батюшка посмотрел внимательно, но простил.

Ткнул кулаком под нос, чтоб хоть этот поцелуй удался.

В общем, всё хорошо.

И мы пошли купаться.

Мальчики налево, девочки позже, может быть, если мальчики вернутся.

Меня представили огромному такому Володе.

Володя пообещал, что я никуда не сбегу.

Господи, думаю, ладно в царевича, тут не стать бы горбунком, после процедуры.

Вообще-то, боялся другого.

Понимаете, если голого сантехника окатить водой на морозе, вряд ли он скажет вам малую Иисусову молитву.

От его вскрика, скорей всего, завянут берёзы и заборам станет жарко и неудобно.

Это рефлекс, мы не виноваты.

Проруби не было, повели к колодцу. Колодец в лесу.

Темно. Снег и ёлки. Освещали путь мобильниками.

В пути Володя рассказал, как однажды из ведра выпала ледяная глыба и это была настоящая опасность для здоровья.

Разгребли сугроб ботинками, натаскали воды. Минус двенадцать, ветер.

Разделся, развесил свои всякие трусы на заборе.

Всё в том порядке, в каком потом надевать.

Чтоб после в беспамятстве не погибнуть, позорно путаясь головой в непонятных тряпках.

Встал, перекрестился.

И тут Володя вылил первое ведро.

Ну что вам сказать.

Холодно — это слово из другого измерения. Здесь же просто гитлер капут и всё.

Поскольку вы сейчас читаете глубоко духовный рассказ, я не могу выразиться точнее, извините.

Помню, воздух замёрз в груди. Ругаться стало нечем.

Я показал Володе глазами, что давай второе.

Второе ведро показалось горячим.

Организм сошёл с ума, рецепторы транслировали в мозг какие-то случайные числа.

— Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй меня, грешного — вдруг сказал я на вдохе, совершенно искренне.

— Вот и хорошо — улыбнулся Володя. И вылил третье ведро.

Даже уже как-то обыденно.

И я пошёл, хрустя по снегу чужими молочными ногами. Одеваться.

Помню лишь, носки смешно примёрзли к тапкам.

Девушка, меж тем, купаться передумала.

Зато прогрела машину и ждала меня, я б сказал, даже с волнением.

Такая хорошая. И фигура.

И очень надеюсь, ей нравится мой Мандельштам.

     — из неофициального сборника юмористических миниатюр Славы Сэ (настоящее имя Вячеслав Солдатенко) - «Жираф»